«Социальная помощь и взаимопомощь в древнейших славянских общинах»

Смена ролей в призрении  и появление светских институтов социальной помощи

 

Процесс смены ролей в социальном призрении, выразившийся в постепенной секуляризации благотворительных функций, охватил достаточно длительный период времени и проявил себя в ведущих европейских странах по-разному. Традиционно считается, что началом новой социальной политики стали преобразования 1520-1530-х гг.: и в плане административных мер, и в плане практических шагов по централизации социальной помощи в городах.

Классическими примерами государственного вмешательства в основы социальной помощи стали эдикты императора Священной Римской империи Карла V (1519-1556) 1530 и 1531 гг. В них уже были четко определены основные принципы грядущей социальной реформы. Так, по эдикту 1530 г. местные муниципалитеты должны были ввести строжайший контроль за своими нищими и бродягами; некоторые послабления допускались лишь в отношении больных и немощных. Дети нищих должны были привлекаться к работе в торговле и местном производстве.

В то же время декларировалось, что все города должны снабжать продовольствием и предоставлять приют своим беднякам, нищенство же за пределами своего родного города запрещалось. Если в городе оказывалось больше бродяг, чем он мог содержать, последние могли быть направлены в другую местность с рекомендательными письмами. Местные власти получали контроль над монастырскими госпиталями с тем, чтобы помощь в них распределялась между истинно нуждающимися. Таким образом, эдикт заложил основы новой социальной политики и наделил местные власти широкими полномочиями в отношении бедняков. Контроль же над церковными госпиталями стал шагом к их постепенной и последовательной секуляризации. Важным элементом в обновлении социальной помощи стали также положения о том, что дети бедноты должны найти свое место в обществе.

Эдикт 6 октября 1531 г. пошел еще дальше: параграф 9 эдикта раскрывал причины появления нового законодательства, важнейшей из которых стало то, что, по мнению императора, число нищих превысило все мыслимые границы. Остальные причины были представлены в виде экскурса в социальную философию: «Опыт показывает, что если будет разрешено попрошайничать всем без разбору, то будет совершено множество ошибок и злоупотреблений; люди впадут в безделье и в этом – начало всех зол; они и их дети откажутся от своих занятий, от доходов которых могли бы жить, ради безнравственной и бесполезной жизни, и принудят своих дочерей к бедности и несчастью, ко всем проявлениям безнравственности и порока; а если они молоды и сильны, они предательски и лживо отбирают то, что должно быть распределено между стариками, больными, немощными и нуждающимися».

Параллельно в эдикте отмечалось, что те больные и немощные, которые не могут заработать себе пропитание, должны получать пищу и приют в монастырских госпиталях во славу Господа.

Императорский эдикт категорически запрещал просить милостыню на улицах, в парках, на площадях, близ церквей. Нарушения запрета карались, тюремным заключением. В то же время милостыня в пользу прокаженных и заключенных разрешалась. Пилигримам разрешалось останавливаться в городе лишь на одну ночь, да и то только при условии наличия у них необходимых документов. Одновременно по эдикту отмечалась необходимость организации городских фондов для помощи убогим нищим. Фонды размещались в каждом церковном приходе для индивидуальной помощи беднякам, управляющие ими комитеты должны были включать в себя представителей как прихода, так и местных властей. Члены комитетов могли распределять помощь среди бедняков только с разрешения местных властей, комитеты должны были вести письменный учет своих бедняков с указанием их профессий, доходов, количества детей и объема оказанной им помощи. Все эти сведения фиксировались после еженедельной раздачи милостыни с целью борьбы с бродягами, пьяницами и лентяями. Здоровые бедняки должны были направляться на работу, их дети посылались в школы или для работы на местных производствах и в торговле.

Таким образом, эдикт соединил в себе два основных принципа: с одной стороны, четко выраженное желание регулировать и контролировать процесс оказания социальной помощи беднякам ради сохранения общественного порядка, с другой стороны, продолжение традиционной христианской благотворительности, центрами которой являлись монастырские госпитали. Текст эдикта входил в некоторые противоречия с христианским вероучением, предусматривая проведение репрессивных мер в отношении бродяг и введение светского контроля за распределением милостыни, спровоцировав известное напряжение между духовной и светской властью. Первоначально эдикт 1531 г. предназначался для Фландрии, затем был распространен на Ипр и Монс, а затем и на германские города.

Более жесткими оказывались законы, направленные против бродяжничества, принятые французским правительством. Здесь бродяжничество объявлялось преступлением, требующим применения репрессивных мер, бродяги ссылались на галеры или привлекались к городским общественным работам. Вместе с тем весьма неопределенно оговаривались условия оказания и распределения социальной помощи.

Эффект этих законов стал очевиден на примере деятельности парижских госпиталей, которые перешли (по эдикту 1519 г.) в ведение созданной в начале XVI в. Королевской службы подаяний. Эти реформы оказались слабо обеспечены с чисто финансовой стороны; бюджеты госпиталей находились в плачевном состоянии и большинство их представляли из себя дома из 1-2 комнат, в которых размещались пилигримы или бродяги. Кроме того, решения светских властей встретили оппозицию со стороны церкви и не возымели большого эффекта.

Французские законы против бродяг запретили публичное нищенство и обязали города помогать своим беднякам. Законы осуждали не только попрошайничество в общественных местах, но также и тех, кто подавал милостыню бродягам. В 1532 г. Парижский парламент принял решение подвергать нищих аресту и, сковывая цепью попарно, отправлять на принудительные работы на городских стоках. В 1534 г. неимущим было приказано покинуть город, причем нищим также запрещалось «возносить какие-либо славословия либо песнопения перед уличными изображениями святых». 5 февраля 1535 г. парижский парламент утвердил серию мер, касавшихся нищих в столице; соединенные воедино, эти меры представили из себя целую программу новой социальной политики:

1. Все здоровые нищие, рожденные в Париже или живущие здесь в течение последних двух лет, должны привлекаться к общественным работам, под угрозой смерти.

2. Те же, кому город не смог подыскать занятие на общественных работах, должны использоваться на работах в каменоломнях; зарплата в обоих случаях не должна превышать 20 денье в день (то есть быть меньше, чем плата рабочему в городе).

3. Все здоровые нищие, не рожденные в Париже и живущие здесь менее 2 лет, под угрозой смерти должны были покинуть город в течение трех дней.

4. Нищие, симулирующие болезнь или немощь, подвергались публичной порке и изгнанию из города; с рецидивистами судьи могли поступить так, как сочтут нужным.

5. Горожане, дающие милостыню на улицах или близ церквей, подвергались штрафу.

И все же центральную роль в проведении реформ стала играть в континентальной Европе не центральная государственная власть, а местные муниципалитеты. Организация помощи беднякам практически полностью перешла в руки местных властей. Принцип, что каждый город ответствен за своих бедняков, стал составной частью доктрины, государство же вовсе не обязывалось организовывать распределение социальной помощи. Так, в 1586 г. французский король писал, что не государство должно брать на себя заботу о фондах для бедняков, это дело зависит от благотворительности «добрых горожан». Такой подход раскрыл еще один важный принцип в организации местной социальной помощи – местные власти стали вводить специальные налоги в пользу бедных.

В то же время государство постоянно вмешивается в действия коммунальных властей, и многие решения городов, ориентированные на реформы, опираются на центральные установления. Сочетание же социальной реформы с репрессивными мерами требовало вмешательства со стороны государства; то же самое заставляло государство наделять местные власти исключительными полномочиями, необходимыми для проведения программы реформ.

И тем не менее практически всегда инициатива идет от местных властей, а реформы социальной помощи развиваются в локальном масштабе. Более того, реорганизация госпиталей и институциализация помощи беднякам начинались тогда, когда случались плохие урожаи или иные экономические потрясения. В этом случае всякие психологические барьеры отступали перед новыми реалиями. Общая картина процессов реформирования на местном уровне во Франции предстает на примерах Гренобля, Руана и Лиона, очень различных по своему статусу городов. Если Гренобль в XVI в. был маленьким провинциальным городком, то Руан и Лион к тому времени стали крупными торговыми и ремесленными центрами. Тем не менее направление процессов реформирования социальной помощи оказывается во многом одинаковой.

Так, в Гренобле применялся целый ряд мер по борьбе с нищенством: перепись всех нищих, изгнание здоровых «чужих» (иногородних) бедняков, раздача милостыни приходящим немощным беднякам, распоряжение местных властей преследовать и подвергать аресту бродяг, введение обязательного труда на общественных работах для местных здоровых бедняков, регистрация бродяг, обязанность для местных жителей поддерживать местных бродяг и т.п. Власти Гренобля начали действовать с Акта 1513 г. о высылке «чужих» бродяг из города, эта же мера была повторена в 1515 г.; тогда же были организованы хлебные фонды – первый шаг к организованной общественной помощи беднякам. В 1520 г., перед лицом эпидемии, местный епископ распорядился раздавать милостыню за пределами городских стен, а в конце того же года было решено поместить всех больных нищих в госпитали, а здоровых направить на речные работы.

Но все это были временные меры, и дискуссии на уровне местного муниципалитета по проблеме нищенства возобновлялись в 1523 и 1526 гг., заканчиваясь решениями о высылке из города всех здоровых нищих, не желающих работать. В 1530-1533 гг. высылки бродяг повторялись, что доказывает их низкую эффективность. Местные нищие постоянно возвращались обратно, а приток «чужаков», высланных из других городов, лишь увеличивал социальное напряжение.

В условиях эпидемии 1538 г. власти Гренобля решили поместить всех городских нищих (около 300 человек) в особую богадельню, где они обеспечивались пищей, собираемой среди жителей города. Позднее, в 1544 г., был введен особый ежемесячный налог в пользу бедняков. В 1544-1545 гг. новые мероприятия пошли с ускоренной быстротой. Ситуация к тому времени стала критической: в местной богадельне насчитывалось до 900 нищих (и это при том, что «чужаки» высылались за пределы городских стен). В конце 1545 г. был окончательно реализован план слияния имуществ монастырских госпиталей и местных церковных братств в единый фонд, контролируемый муниципалитетом, чем и был сделан первый практический шаг на пути к централизации социальной помощи.

После 1545 г. теория и практика новой социальной помощи обрела более определенные формы. Чиновники, назначенные муниципальными властями, инспектировали госпитали, регистрировали бедняков, не имевших права находиться в городе, а в мае 1548 г. составили список так называемых «стыдящихся бедняков» (то есть тех, кто жил в своих домах, не бродяжничал, не просил подаяние, но не имел средств к существованию). В августе 1548 г. был составлен более обширный список, включивший и тех, кто просил подаяние. Путем методичного обхода улиц были переписаны все нищие, а затем решалось, кто из них может рассчитывать на помощь, а кто должен быть изгнан из города. Здоровые нищие, которым разрешалось остаться в городе, были направлены на общественные работы.

Однако именно организация общественных работ стала той проблемой, которая решалась городскими властями с огромным трудом. Дорожные и речные работы, для которых должны были быть построены специальные мастерские, оказались слишком дорогостоящими и всякий раз оканчивались неудачей. В 1560 г., на фоне беспрерывно растущего числа нищих, возник план устройства особого приюта для всех городских нищих с организацией при приюте мастерских, но этот план завершился ничем. В 1574 г. появился план задействовать здоровых нищих в текстильной индустрии, но также безрезультатно.

Основной причиной трудностей стала зависимость от экономических процессов. Так, в экономически стабильные времена возникала возможность более эффективно решать проблему нищенства через проведение систематических переписей и регулярные раздачи милостыни. Пожертвования и сборы в целом покрывали растущие расходы, тем более, что иногда местные власти направляли нищих просить милостыню к дверям тех, кто не желал платить налоги в пользу бедняков. Во времена же экономических кризисов (особенно в последней четверти XVI в.) эти меры не действовали: толпы окрестных бродяг стекались в Гренобль и местные власти оказывались бессильны. Городские ворота закрывались, чужаки и бродяги изгонялись и делались попытки изыскать дополнительные источники для благотворительности. В этих условиях применялись практически только репрессивные меры.

Несколько иначе проблема организации социальной помощи в XVI в. решалась в Руане, который превратился к тому времени в крупный торговый и текстильный центр. Так, весной 1525 г. до 500 нищих были направлены на сооружение городских укреплений, однако вскоре исчерпались средства для продолжения работ. В декабре 1534 г. мероприятия по реорганизации социальной помощи были продолжены, став предметом обсуждения местных светских и духовных властей. Президент руанского парламента Роберт Билли высказался в пользу активных действий против нищих, заметив, что среди бедняков растет число преступников и бродяг, которые в результате своего бродяжничества становятся грабителями и бандитами, предпочитая паразитическую жизнь. Одновременно предлагалось устроить мастерские для здоровых бедняков и специальные общественные фонды для убогих и немощных. В результате был принят городской закон, гласивший:

1. Все те, кто не имеет источников к доходу и живет бродяжничеством, должны покинуть город в течение восьми дней или же найти работу.

2. В конце восьмидневного периода все бродяги подлежат аресту, будут закованы в цепи и переданы местным властям, которые определят их на работу в местах в пределах города и обеспечат их пищей.

3. Бродяжничество безусловно запрещалось под страхом порки, даже если бродяга болен или немощен.

4. В каждом приходе должен иметься список бедняков, нуждающихся в помощи, и казначей, назначенный местными властями, будет ответствен за управление фондами и раздачу милостыни.

Тем самым руанский закон больше был ориентирован на репрессивные меры, чем на реальную реорганизацию социальной помощи. В то же время, на практике эти меры оказались слишком дорогими, общественные фонды по оказанию помощи истинно нуждающимся оказались недостаточны, а вопрос о введении особого налога в пользу бедняков так и остался открытым.

В 1535 г. руанские власти подвели итоги своей деятельности. Выяснилось, что в городе проживает около 7 тыс. бедняков, нуждающихся в постоянной помощи, а также 5032 нищих и 2035 нищенских детей. Наиболее нуждающейся в общественной помощи была признана категория «стыдящихся бедняков». Однако городские ресурсы были исчерпаны, в связи с чем все группы бедняков в конечном итоге были причислены к профессиональным нищим. Тем временем обсуждение проблемы было продолжено и наиболее плодотворными оказались дебаты в руанском парламенте в январе 1542 г., оформившие новую программу мер по борьбе с нищенством:

1 Те, кто не желает работать, подлежат высылке из города; те же, кто не может подыскать себе работы, будут выполнять за еду общественные работы до той поры, пока не найдут себе подходящей работы.

2. Бездельники наносят вред общественному здоровью и не могут быть причислены к беднякам.

3. Необходимо выслать из города всех, кто не является уроженцем Руана, в том числе больных и калек.

4. Город обязан заботиться о своих членах, но этот принцип распространяется только на его граждан.

Очевидно, что здесь проблемы бедности и рынка труда уже тесно взаимосвязаны, а также и то, что зачастую в ранг «бездельников» и бродяг возводились безработные.

Эффект от нововведений был двояким. С одной стороны, были составлены списки нуждающихся в каждом приходе, в 1551 г. сформирована муниципальная Служба подаяний, в обязанности которой вошло приискание работы «здоровым» беднякам, выдача приданого дочерям бедняков и отправка детей бедняков в школы или на работы. Были закуплены лен, шерсть и конопля для работы мастерских, доходы от которых шли в пользу Службы. Периодически устраивались и общественные работы: так, в 1557 г. от 7 до 8 тыс. бедняков работали на сооружении городских укреплений за хлеб и небольшую сумму денег. С другой стороны, продолжалась и репрессии. В 1566 г. были регламентированы наказания за попрошайничество в публичных местах: для первого раза предусматривалось наказание в виде порки, а для второго – уже повешение. В довершение всего были сооружены четыре виселицы в местах постоянной раздачи милостыни и на общественных работах. Последние меры не были ни исключительными, ни временными. Виселица стала неотъемлемым элементом функционирования социальной помощи в Руане. В июне 1586 г. на общественных работах виселицы заняли свое место во время раздач хлеба беднякам, когда происходили настоящие битвы за кусок хлеба. Тем самым виселицы стали лучшим доказательством важной роли репрессий в организации новой системы социальной помощи, указывая также и на то, насколько быстро шел переход от моральных колебаний и сомнений к оправданию подобныхдействий по отношению к нищим, представлявшим собой угрозу общественному спокойствию.

Еще один пример реформ дал Лион. Именно здесь, вслед за Парижем, появляется и быстро набирает силу местная Служба подаяний.

В первой четверти XVI в. Лион стал центром социальных потрясений: доходило до того, что, например, в 1529 г, нищие брали штурмом улицы и даже дома зажиточных горожан, требуя денег и пищи. В 1530 г. волнения возобновились. Тогда же началась эпидемия, а в 1531 г. из-за плохого урожая Лион наводнили толпы пауперов. Крестьяне шли отовсюду. В этих условиях активизировала свою деятельность Служба подаяний, первоначально лишь как учреждение, ответственное за раздачи хлеба. Однако активисты Службы, включившие в свой состав как католиков, так и протестантов, потребовали постоянной организации социальной помощи и радикальной перестройки госпитальной системы. Эти усилия принесли плоды: в январе 3534 г. была создана постоянно действующая Служба подаяний по примеру парижской. Базовыми принципами ее деятельности стали запрет нищенства, гарантия организованной поддержки бедняков, обязанность подыскивать работу для здоровых нищих, введение местного налога в пользу бедняков, взимаемого с духовенства, торговцев и ремесленников.

Важнейшей задачей лионской Службы подаяний стала организация хлебных раздач. Тем старикам, кто не мог есть хлеб, взамен давали деньги, а «стыдящимся беднякам» хлеб и деньги приносили домой. Раздачи строго контролировались: помощь получали лишь те, кто прожил в городе не менее семи лет или полностью утратил трудоспособность. В обычное время насчитывалось до 3 тыс, получавших помощь (5% населения города), в кризисные годы (1596-1597 гг.) из число доходило до 10 тысяч. Многие из них были наемными рабочими-текстильщиками (в 1534-1539 гг.–до 41 %). Для многих из них хлебные раздачи являлись временными формами помощи в ту пору, когда падал спрос на сезонную работу или на производимые товары. Раздачи регулировались и происходили раз в неделю в присутствии стражи и чиновников, которые наблюдали за порядком и следили за тем, чтобы помощь получали лишь занесенные в списки.

Лионская Служба также пыталась найти эффективное решение проблемы сирот и подкидышей. В теории было ^решено, что лучше всего было направлять их в школы Ги обучать ремеслам. На практике, однако, лучшим вариантом стало направление таких детей непосредственно для ; работы на мануфактурах. Здесь принцип поддержки через ^предоставление работы лег в основу новой социальной политики. Дела пошли лучше после 1536 г., когда в Лионе были размещены мануфактуры по производству шелка, куда направлялись в основном дети-сироты.

Служба также выступала и как репрессивный орган, усилия которого были направлены не только на борьбу с местными нищими, но и на попытки воспрепятствовать росту числа «чужих» нищих в городе. Для этой цели были организованы специальные отряды, в обязанности которых входил контроль за распределением милостыни в арест бродяг. Отряды размещались близ городских ворот с целью недопущения в город «чужаков». Кроме того, кораблям было запрещено доставлять бродяг в город. Однако то, что высылки бродяг постоянно возобновлялись, доказывает очень малую эффективность этих мер.

Служба подаяний приобрела и полицейские функции для борьбы с бродягами и «непокорными» нищими. Рабочим, направляемым на общественные работы, заработная плата не выплачивалась, выдавалась только пища, что явилось общественной формой устрашения и перевоспитания бродяг, работавших в цепях. Городские власти разместили Службу в одной из башен городских стен, использовавшейся в качестве темницы: так Служба приобрела собственную тюрьму для бродяг. Заключение в темницу стало практикой в наведении порядка, но также и символом необходимости террора и принуждения в проведении новой социальной политики.

Таким образом, общим направлением реформы благотворительности было сочетание попыток регламентации помощи с политикой репрессий и высылок. Основной же трудностью, для французских городов стала организация общественных работ для «здоровых» нищих.

Итак, эдикты Карла V 1530 и 1531 гг. заложили базовые принципы новой социальной реформы, а королевские ордонансы, касающиеся Франции, возложили осуществление практических мероприятий на муниципальные власти. В обоих случаях искоренение нищенства стало превалирующей задачей. Совершенно иным оказывался подход к этой проблеме в Англии, где законы, направленные против нищенства, стали только прелюдией к кардинальной перестройке социальной помощи.

По мнению английской исследовательницы Е. М. Леонард, выделяется три основных этапа становления светской системы социальной помощи в Англии: 1) 1514– 1568 гг., когда реформы были инициированы местными властями; 2) 1569-1597 гг., когда центральное законодательство стало играть более важную роль; 3) период после 1597 г., когда проблема стала решаться почти исключительно королевской властью. Лишь на последней стадии программа перестройки помощи беднякам стала реализовываться успешно и эффективно. Тем не менее уже в XVI в ~ появляется множество законов, направленных на борьбу с бродягами, а меры наказания были куда более жестокими, чем на континенте. Параллельно ставились задачи создания общей системы контроля за бедностью и ограничения или запрещения нищенства.

Так, эдикт Генриха VIII в 1531 г. обязал охранителей мира в графствах, бейлифов и майоров в городах провести перепись всех бедняков и составить список тех из них, кто не способен работать по старости, болезни или немощи; таковым разрешалось просить милостыню лишь в районе их проживания. Просившие же милостыню без разрешения или не в своем районе подлежали аресту. Основная часть заботы о бедняках возлагалась на местные приходы.

С другой стороны, «здоровые» нищие подлежали порке, как, впрочем, и те, кто подавал им милостыню. В 1535г. появился следующий эдикт Генриха VIII, обязавший местные и графские власти поддерживать бедных и немощных и предоставлять работу здоровым беднякам. Дети бедняков в возрасте от 5 до 14 лет должны направляться для обучения ремеслам. В каждом городе должны быть созданы фонды для помощи нуждающимся. Милостыня не должна была подаваться нищим индивидуально, она распределялась централизованно специально назначенными . чиновниками и выдавалась из названных фондов. Исключения были сделаны лишь для слепых и моряков, потерпевших кораблекрушение.

В эдикте 1535 г. важными представляются два момента: во-первых, он еще не запрещал нищенство, а лишь ставил его под строгий контроль, во-вторых, отмечалось, что финансирование системы социальной помощи должно основываться на свободных пожертвованиях. Позднее королевские эдикты начинают делать акцент на создании центральных городских фондов помощи беднякам, обязывая местные власти убеждать население в важности благотворительных вкладов, во времена же Елизаветы I такие и клады стали обязательными.

В Англии, в отличие от континентальной Европы, заметна более четкая связь между бедностью и рынком рабочей силы. Примечательным здесь стал «Статут ремесленников» 1563 г., оговаривавший условия найма рабочих и устанавливавший, что все бедняки в возрасте от 20 до 60 лет обязаны работать. Те же, кто не мог подыскать себе работу, направлялись местными охранителями мира в услужение.

Однако решающие изменения в оформлении нового законодательства были осуществлены в Законах о бедняках Елизаветы I в 1597-1598 гг., по которым в ряду мер, направленных на искоренение бедности, предлагалось создание реформаториев («reformatories») и исправительных домов («houses of correction»), а также организация госпиталей, приходской помощи для стариков и немощных, запрещение нищенства и т.п.

Для реализации новых законов были учреждены посты специальных надзирателей, ежегодно назначавшиеся мировыми судами. Они были ответственны, совместно с представителями прихода, за отправку детей бедноты для обучения ремеслам и торговому мастерству, за приискание занятия безработным, за наблюдение за немощными и убогими, находящимися в госпиталях и приютах. Фонды помощи бедняками формировались за счет специального налога. Нищие получали помощь только в своем родном приходе и только пищей. Милостыню разрешалось подавать солдатам и морякам, вернувшимся домой, а мировые суды должны были обеспечивать их работой.

Хотя все названные меры фактически не внесли ничего нового в законодательство предыдущих лет, тем не менее они кодифицировали предшествующие эксперимен-ты и представили их в качестве официальной правительственной политики. В 1601 г. новая социальная политика получила окончательное оформление. Закон 1601 г.деталь-но определил принципы помощи беднякам и методы финансирования системы социальной помощи посредством сбора специальных налогов.

В итоге в основу английской системы помощи было заложено сочетание трех базовых принципов: организованную помощь беднякам, меры по созданию рабочих мест и репрессии против бродяг. Успех же внедрения новых социальных практик в Англии стал возможен благодаря не только административным реформам и активному вмешательству в проблему борьбы с бедностью центральных властей, но и, что немаловажно, ускоренной трансформации сельского хозяйства и городской экономики,

Тем не менее, как и на континенте, реформа социальной помощи в Англии первоначально осуществлялась на местном уровне. Так, в 1522 г. в Бристоле, в 1552 г. в Кентербери были созданы запасы зерна для раздачи беднякам на случай неурожаев с целью предотвращения спекуляций и роста цен. В Линкольне в 1543 г. местные власти обязали всех бедняков засвидетельствовать о себе в суде, где их потребность в помощи будет юридически подтверждена. Те, кто были определены в качестве нуждающихся в помощи, получали специальные марки, дающие им право просить милостыню. В 1547 г. власти Линкольна приняли дополнительные меры по привлечению нищих на работы, направляя их в основном в услужение. В Ипсвиче в 1551 г. были назначены специальные чиновники для проведения переписи нищих в каждом приходе. Был введен налог в пользу бедняков, нищие были зарегистрированы по приходам, а муниципальные госпитали предназначались только для стариков и детей,

Несмотря на предпринимаемые меры, в 1570-е гг. наблюдался рост числа нищих, отчего возникают планы организации постоянно действующей системы поддержки для «истинных» бедняков через распространение налогов в пользу бедняков на всех прихожан. В Лондоне в 1579 г. были назначены приходские «контролеры», ответственные за распределение помощи среди больных и немощных и за приискание работы для бродяг. Приходские власти должны были зарегистрировать всех бедняков и установить строгий контроль на улицах, посещать время от времени дома бедняков и удостоверяться, что способные к работе не бездельничают. В 1547 г. в Лондоне создается фонд для помощи беднякам, а в 1572 г. «Статут о бедняках» распространил обязательный налог на все города страны. Однако как в Лондоне, так и в провинциальных городах отмечались случаи плохого управления и растраты средств.

В противовес этому интересный пример явил Норвич на востоке Англии. В 3 565 г. местные власти преобразовали богадельню св. Павла, с целью ограничения числа «чужих» нищих, в исправительный дом для бродяг и в центр распределения милостыни, а в 1570 г. последовало распоряжение выслать из города всех бродяг.

Проведенная вскоре перепись выявила, что в городе 13 тыс. жителей, в том числе 2342 паупера (из которых 1335 – взрослые). Лишь 272 человек (18% взрослых) получали какую-то форму постоянной помощи. Многие из пауперов при переписи указывали какой-либо род занятий, но фактически побирались на улицах или от дома к дому. Городские власти дали типичное объяснение этому факту, заявив, что граждане Норвича привыкли подавать, а потому бедняки не хотят искать работу. Муниципальный декрет даже изобразил нищих в виде хитроумных мошенников, которые якобы умирают от голода, а в действительности съедают им не предназначенное. Потому они никогда не меняют своей одежды, грязны, а иногда притворяются слепыми.

По переписи местные бедняки были распределены по трем категориям: «здоровые», «немощные» и «неразличимые» («indifferent»). Основная трудность состояла в том, что четкой границы между категориями не было проведено. В результате годными к работе оказались были признаны 14 из 84 мужчин, 13 из 134 женщин, 69 из 179 детей. Более того, годными к работе признавались дети старше семи лет. Непригодные к труду могли получать регулярную помощь, размер которой строго регламентировался. «Бездельники» были помещены в исправительный дом на 3 недели, где должны были работать с утра до ночи. Для женщин и детей были назначены специальные надзирательницы, которые должны были не только следить за их работой, но и также обучать детей читать и писать. Город брал на себя обязательство обеспечивать их работой, а для ухода за больными были учреждены два госпиталя.

Введение этой системы сопровождалось полным запрещением нищенства под угрозой порки. Угроза репрессий постоянно присутствовала, а практика демонстрировала крайнюю жестокость наказаний. Центральным элементом в системе репрессивных мер стал работный дом, Система создавалась за счет налогов; местные приходы уже не были ответственны за своих нищих, так как более богатые приходы могли помогать более бедным – тем самым создавалась унифицированная система помощи в городе.

Пример Норвича содержал в себе элементы рационализма, что сыграло позитивную роль в успешном развитии новой социальной политики.

Другой пример новых методов, правда, уже более поздний, представил Солсбери. В конце XVI в. Солсбери переживал кризис. Плохие урожаи вели к росту цен, к возникновению угрозы эпидемий. Толпы бродяг шли в город: только в 1598 г. до сотни их, в основном крестьяне из ближайшей округи, были пойманы и высланы. С мая 1604 по май 1605 гг. до пятой части населения города нуждалась в помощи. Проблемы сохранялись. В 1620-е гг. городские власти сделали вывод, что почти половина населения города пребывает в нищете и число бедняков в городе составило 3 тыс. человек. В 1625 г. была проведена очередная перепись бедняков, число которых составило 2,5 тыс. че-. ловек, в том числе 1041 были безработными, 41 –детьми, 81 – нетрудоспособными и нуждающимися в постоянной помощи. Эта перепись была примечательна тем, что нуждающимися в общественной поддержке были признаны только три категории: вдовы, дети и немощные (то есть престарелые и неизлечимо больные).

Растущие проблемы толкнули местные власти на более активные действия: вскоре были созданы специальные комиссии, составленные из священников и светских наблюдателей и ответственные за организацию помощи беднякам; устроены исправительный и работный дома.

Такая ситуация стала возможной под давлением пуританской элиты Солсбери. В соответствии с их воззрениями город привлек женщин к работе в торговле, предоставил кредит на два года нескольким дюжинам молодых бедняков при условии предоставления ими работы другим беднякам в качестве ремесленников, установил, что работдом должен стать не только исправительным заведе-<мисм, но и местом обучения ремеслам детей бедноты.

Солсбери также стал одним из центров пивоварения, ,'Нрибылъ от которого должна была идти на помощь беднякам, что, вместе с налогом в пользу бедняков, покрывало затраты на нсвую социальную программу помощи. Здесь наблюдался известный парадокс: пуритане всегда боролись против алкоголизма, особенно среди бедноты. Пивные размножились: одна пивная приходилась в среднем на 65 жителей. Власти также решили поместить кошельки для сбора пожертвований близ каждой пивной, около каждого И'5 них постоянно находилось по два нищих, как бы напоминая жителях о благотворительных обязанностях.

Наконец, еще один шаг был сделан созданием резервных запасов провизии: устроенные городскими властями склады хлеба, масла, сыра, пива и топлива предназначались для продажи беднякам по твердым ценам во времена кризисов; для бедняков, которые постоянно испытывали нужду, это стало реальным спасением от спекуляции и роста цен. Тем, кто зависел от постоянной помощи, выдавались специальные купоны, обменивавшиеся на складах на пищу и топливо. Такой метод давал властям возможность частично контролировать каналы, по которым беднота получала милостыню.

В то же время новая программа реформ вскоре стала объектом конфликта и на местном, и на государственном уровне. Началась постоянная борьба против нее со стороны пивоваров, могущественной и влиятельной группы в городе, которые увидели в новой политике угрозу своим интересам. Их сопротивление поддержало духовенство, выступавшее против растущего налога в пользу бедняков.

Однако главное противоречие новой системы помощи заключалось в ней самой: фонды, созданные в городе для помощи беднякам, реально поддерживали лишь очень ограниченное их число, каждый склад провизии обеспечивал не более 60-70 человек. Если же число нуждающихся оказывалось больше, то город был бессилен им помочь.

Каждые несколько лет повторялись кризисы, и всякий раз местные власти предлагали все те же методы для решения проблем бедности. Этот цикл кризисов вел к ограничению реформы, которая была нацелена на ликвидацию симптомов бедности без поиска корней этого зла. С этой VI

точки зрения реформа социальной политики в Солсбери не стала лекарством против бедности, а больше его подменой. В то же время влияние пуританской элиты на создание новой системы социальной помощи трудно переоценить: именно здесь лучше всего видны попытки внести рациональный порядок в распределение помощи и управление благотворительными фондами, утверждал приоритет трудовой этики и противопоставляя ее частной филантропии. Английский вариант реформирования системы социальной помощи ярко продемонстрировал то, какую роль в ран небуржуазном обществе стали играть деньги. Стремились помогать настолько, насколько это было возможным. Иными словами, в эволюции концепции благотворительности отражался новый тип социальных, политических и психологических отношений, диктовавшийся развитием товарного хозяйства и товарно-денежных отношений. Эти реформы стали проявлением неудовлетворенности традиционной доктриной благотворительности, явившись неотъемлемой частью перемен,

В большинстве европейских стран реформирование системы социальной помощи пошло по тому же пути, что и во Франции и Англии. Только Шотландия избрала несколько иной путь: Закон о бедняках 1535 г. ограничился лишь рекомендациями общего плана, призвав здоровых бедняков искать работу и запретив им просить милостыню. Престарелым и немощным он разрешал просить милостыню в своих приходах, то есть по месту рождения.

Однако, как уже отмечалось выше, были страны, оказавшиеся на периферии процесса модернизации, охватившего европейский мир в XVI-ХVII вв. Ярким примером является Испания, образовавшая в XVI в. путем колониальных захватов громадную империю, но в дальнейшем растерявшая свое влияние и утратившая могущество. Здесь проблема нищенства и бродяжничества всецело оказалась в ведении местных властей. Более того, центральное правительство даже не пыталось инициировать реформы системы социальной помощи, не предпринимало никаких мер по ограничению нищенства и бродяжничества. Именно Испания стала страной, где бедность выросла в катастрофическом масштабе, а общественный порядок подвер-. гался серьезной угрозе со стороны бродяжничества, как в никакой другой европейской стране.

Например, в Вальядолид, отличавшийся в XVI в. огромными размерами раздаваемой милостыни, в годы неурожаев стекалась беднота из Галисии, Астурии и горных районов в надежде, что ей будет оказана помощь и нищих не вышлют из города в течение двух-трех дней, как иногда случалось в других городах. В городе проживала и «своя» собственная беднота, которая получала постоянную и регулярную помощь: регистрационные списки начала XVI в. фиксируют 6033 беднейших семей, что составляло 9,5% населения города. Нужно иметь в виду, что в списки не включались обитатели многочисленных городских госпиталей и приютов, а также дети, находившиеся в благотворительных заведениях. Та же ситуация наблюдалась и в других городах Испании: в Сеговии, центре текстильной индустрии, процент бедноты составлял 15,7% населения (хотя многие из них якобы работали); еще хуже была ситуация в городе Трухильо, где в 1597 г. беднота составила половину населения (9560 человек).

Испанские города во многом становились жертвами сельской бедноты, хотя время от времени и предпринимались меры против «чужих» нищих, но они, как правило, оказывались неэффективны. Так, в 1579 г. в Вальядолиде только 31 из 57 детей в местном приюте были уроженцами города; в 1589г.– лишь 30 из 74. Тем не менее некоторые ограничения бродяжничества имелись: в 1597 г. была проведена перепись бедняков, по которой лишь 310 нищих были признаны нуждающимися в постоянной поддержке.

Подобная перепись была проведена тогда же в Севилье, в результате все местные бедняки получили свидетельства о своей нищете. Тогдашний хронист рассказал о толпе в 2 тыс. человек, мужчин и женщин, процветающих и больных, молодых и старых, здоровых и немощных, собранных вместе. Больные были помещены в госпитали, немощным были выданы свидетельства, дававшие право на получение помощи, а здоровым было отдано распоряжение найти работу в течение трех дней под угрозой порки и высылки из города.

В 1540 г. кастильские города Вальядолид, Замора и Саламанка вновь попытались поставить нищих под административный контроль. В том же году император Карл V (который был одновременно королем Испании Карлосом I) издал эдикт о социальной помощи, по которому в каждом городе должно иметься не более одного госпиталя, что виделось явным шагом к централизации контроля за оказанием помощи, и в котором выдвигались требования, чтобы администрация госпиталей была сокращена и выполняла эдикт так, чтобы бедняки могли рассчитывать на постоянную помощь и не нищенствовали на улицах. Однако этот эдикт, по духу сходный с императорскими эдиктами 1530 и 1531 гг., встретил оппозицию со стороны католической церкви и не был реализован. С восшествием на престол Испании Филиппа II (1556-1598) о новой системе социальной помощи и вовсе позабыли.

Однако проблема бродяжничества сохранялась, и испанские Кортесы время от времени возвращались к этому вопросу. Так, например, каждому приходу вменялось в обязанность найти работу для здоровых бедняков. Однако стремление к искоренению бродяжничества не подкреплялось юридически, а королевские ордонансы, посвященные проблеме нищенства, ограничивались лишь общими рекомендациями. Так, в 1565 г. королевский ордонанс рекомендовал всем приходам заботиться о своих беднякам, особенно о стыдившихся просить милостыню на улицах.

В конце XVI в. ситуация стала стремительно меняться: по некоторым сведениям в то время в Испании имелось 150 тыс. нищих, к 1608 г. это число выросло до полумиллиона, а 1617 г.– превысило миллион человек. Эти цифры уже ярко высветили проблему. Нарастание социальных и экономических проблем в 1590-е гг. совпало с проблемами идеологического плана, усугублялось ортодоксальной точкой зрения на благотворительность. Господство католической церкви в Испании и ее всесилие вошли в противоречие с насущными потребностями страны и затормозили процесс реформ.

и все же в целом XVI век стал временем глобальных изменений в сфере социальной политики, явив новую концепцию и новую организацию социальной помощи. Направление реформирования в большинстве европейских стран было общим, хотя и отмечались некоторые вариации, связанные с проблемами соотношения и влияния светских и духовных властей, центральной и местной администрации.

Конечно же, частная благотворительность, выраженная в раздаче милостыни, под влиянием общей христианской традиции еще не утратила своей силы и среди католиков, и среди протестантов. Публичные акты благотворительности оставались составным элементом похорон и религиозных празднеств. Наряду с новыми взглядами на проблемы оказания помощи нуждающимся существовала и традиционная концепция бедности. Лишь в первой четверти XVII в., когда отмечались особенно плохие урожаи, экономический застой и массовое обеднение трудящихся, новая социальная политика окончательно одержала победу.

Результатом этого стала кардинальная смена критериев определения бедности. «Бродяги» более не выделялись как особая категория бедняков; они теперь считались опасными преступниками, подлежавшими преследованию. На первый план теперь выходили трудящиеся семьи, пауперизированные из-за низкой зарплаты или вследствие безработицы. Они были городскими жителями, интегрированными в сообщество и вовлеченными в трудовую деятельность; они страдали от недостаточного спроса на рабочую силу, и сообщество, к которому они принадлежали, видело необходимость оказывать им временную поддержку. Лишь престарелые и неизлечимо больные, зарегистрированные по месту своего проживания и засвидетельствовавшие свою полную нетрудоспособность, могли рассчитывать на постоянную помощь.

Таким образом, новая социальная политика по отношению к нуждающимся слоям населения включала в себя два элемента: а) стремление трудоустроить «здоровых» бедняков и бродяг, подкрепленное репрессиями; б) организация централизованной системы помощи.

В условиях, когда церковь перестает заниматься благотворительностью, уступив свое место городам (общинам) и государству, для целей благотворительности были установлены специальные налоги, собирались пожертвования, поощрялись дарения, появлялись призывы отказывать средства по завещанию. Так, например, в Любеке было даже принято решение о том, что всякое сколько-нибудь значительное завещание должно содержать пункт в пользу лиц, находившихся на попечении города.

Распространение также получила чеканка особых благотворительных денег, получивших обобщенное название «альмозенгельд», для подаяния бедным и неимущим. Например, в Нюрнберге в 1529 г. это медная монета с надписью на оборотной стороне «Хлеб бедных», в Англии в XVI-XVII вв. так называемые «четверговые деньги» в виде серебряных пенни, которые раздавались нищим в Великий четверг и т.п.

В то же время появление налогов, направленных на призрение, и рост числа пожертвований ничего общего уже не имели с милосердием как таковым. Возникло убеждение, что убогий и нищий – суть результаты царящего в обществе беспорядка и одновременно помехи, не позволяющие восстановить порядок. Отсюда вывод – не может быть и речи о том, чтобы возвеличивать нищету, протягивая ей руку помощи, ее следует попросту уничтожить.

Поначалу дело свелось даже к физическому уничтожению нищих и бродяг. Так, в Англии, на протяжении XTV-XVII вв. шло оформление уголовного законодательства: сложилось деление всех преступлений на три группы: измена, фелония и мисдиминор. В число относимых к измене преступлений входили: нарушение долга верности королю («великая измена») или долга верности подчиненного человека своему господину, сопряженная с убийством («малая измена»). Сюда же относились преступления против государственной безопасности (подстрекательство к мятежу, переход на сторону врага, создание незаконных сборищ с целью учинения беспорядков и др.)- К числу фелоний относились такие преступления, как тяжкое и простое умышленное убийство, проникновение в чужой дом с целью совершения убийства, похищение имущества, поджог и насильственное проникновение в чужой дом. Мисдиминор развился из правонарушений, влекших лишь взыскание причиненного ущерба в административном порядке (обман при сделке, мошенничество и др.).

На рубеже XVI-XVII вв. принимаются жесточайшие меры по борьбе с нищенством и бродяжничеством в так называемом «кровавом законодательстве» королевы Елизаветы I (1558-1603). К бродягам относились безработные (пребывающие в таком качестве в течение месяца), слуги, самовольно ушедшие от своих хозяев, просящие милостыню мужчины (за исключением калек, неспособных к труду, а также студентов, если они получили специальные разрешения канцлера своего университета).

Бродяжничество относилось к числу фелоний и наказывалось смертной казнью (путем сожжения, колесования, четвертования, вырывания внутренностей из живого тела, поставленного у позорного столба, бичевания и т.п.), тюремным заключением, обращением в рабство, поркой или клеймением. Следует вспомнить и то, что смертью каралась любая кража имущества (превышающая в сумме 12 пенсов). При обвинении в бродяжничестве преступника перед осуждением подвергали пытке – клали на железную плиту и морили голодом. Крайняя жестокость законодательства приводила к тому, что зачастую присяжные либо оправдывали преступника, либо заведомо занижали сумму похищенного.

Аналогичные мероприятия, направленные на ликвидацию открытой системы призрения и запрещавшие просить милостыню, проводились и во Франции. В 1606 г. нищие, просившие милостыню в Париже, подвергались публичной порке, затем им обривали голову и выжигали клеймо на плече, изгоняя из города, чтобы они не вернулись назад. В 1607 г. особым королевским ордонансом у всех столичных городских ворот были размещены отряды лучников, при необходимости обстреливавшие приближавшихся к городу нищих.

В 1656 г. появился новый королевский эдикт: «Решительнейшим образом воспрещаем и возбраняем всем лицам обоего пола, всякого возраста и происхождения, любого звания и состояния, каковы бы они ни были, здоровые либо увечные, больные либо выздоравливающие, излечимые либо неизлечимые, просить милостыню в городе Париже и в предместьях оного, в церквах, на паперти, у дверей домов и на улицах и в любом ином месте, явно и тайно, днем и ночью... Те же, кто нарушит сие воспрещение, для первого раза биты будут кнутом, для второго же, буде окажутся это мужчины и мальчики, то сосланы на галеры, буде женщины и девушки, то изгнаны из города».

В том же эдикте содержалось и своеобразное предупреждение частным благотворителям: «Разврат нищих, вызванный пагубной их склонностью ко всяческим преступлениям, достиг ныне предела и, буде остаются они безнаказанными, то навлекает он проклятие Божье на целые государства. Лицам, участвующим в различных благотворительных начинаниях, по опыту известно, что многие из бедняков, как мужского, так и женского пола, сожительствуют, не вступая в брак, что многие дети их не получили крещения и почти все они живут, не ведая религии, пренебрегая святыми таинствами и в приверженности ко всякого рода порокам, сделавшейся у них привычкой».

Надо заметить, что, наряду с применением карательных мер, направленных против бродяг, на протяжении XVI-XVII вв. сохраняется попрошайничество, освященное, так сказать, традицией и официально законом разрешенное. Особое место занимает попрошайничество студентов и школяров, достигшее в XVI в. огромного размаха. В Буранской рукописи (XIII вв.) сохранилась так называемая «Малая попрошайня» – широко распространенная песня, имевшая множество вариаций: Пожалейте, добрые: клирик я бродячий, От жестокой скудости дни и ночи плачу. Я хотел осиливать мудрые науки, А теперь от бедности нет и книги в руки. Одежонка тощая тело прикрывает, И зимой холодного зябко мне бывает. Стыдно показаться мне в церкви у обедни, Только лишь и слышу я, что псалом последний. Господин, прославленный щедростию многой, Подаянья доброго ждет от вас убогий. Вспомните Мартиново благостное дело И оденьте страннику страждущее тело. Бог за это примет вас в царствие небесно, Вам за дело доброе отплатив чудесно. Немецкий гуманист и педагог первой половины XVI в. Томас Платтер вспоминал, что банда школяров, бродивших от города к городу, где были и вакханты, и «желторотые» (ученики старшего и младшего классов), добывала себе пропитание в сельской местности воровством, а в городах попрошайничеством – вакханты заставляли желторотых петь на улицах или в тавернах.

Т. Платтер писал: «Когда я входил в таверну, людям нравилось слушать мой валлийский выговор и они охотно подавали мне что-нибудь. Желторотые, умевшие петь, ходили по улицам; я же просил милостыню. Часто мне приходилось за один вечер по несколько раз относить то, что удалось насобирать. Иногда весной и летом, после ужина, мы отправлялись в пивоварни клянчить пиво», К детскому попрошайничеству относились терпимо, более того, оно не противоречило морали. Школяры, собравшись в группы, эксплуатировали, как могли, подобные настроения, самые молодые специализировались на собственно попрошайничестве, те, что постарше,– на воровстве. Нашествия попрошаек оказывалось настолько распространенным явлением, что в некоторых городах Германии предпринимали превентивные меры, направленные против бродяжничавших школяров. Так, по воспоминаниям Т. Платтера, когда его компания подошла к городу Неймар-ку, с городской стены по ним открыли огонь, едва лишь они. развели костер.

Традиции попрошайничества школяров оказались очень живучими. Еще в середине XIX в. в Германии в день святого Блеза дети выпрашивали у прохожих хлеб и соль. В Англии в Итоне в день приема новеньких и посвящения в школяры ученики группами разбредались по дорогам, останавливали прохожих и заставляли купить по довольно высокой цене щепотку соли – солью посыпали новичков. Уже сейчас в США в ноябре есть день, когда дети ходят от дома к дому и получают подарки и сласти – пережитки старых обычаев, которые когда-то отвечали потребностям детей, живших далеко от родителей.

Однако следует вернуться к борьбе с профессиональными нищими: становилось ясным, что одно лишь применение репрессивных мер по отношению к бродягам не дает значительного эффекта. Более того, процессы пауперизации населения лишь плодили нищету за счет обездоленных крестьян, согнанных со своей земли. Именно поэтому уже на рубеже XVI-XVII вв. появляются иные проекты искоренения бедности и бродяжничества, одним из которых стала практика высылки нищих из страны.

Наиболее эффективным данный проект оказался в Англии: вернуться обратно ввиду островного ее положения было трудно. Так, в 1618-1619 гг. на Виргинские острова были отправлены 99 детей в возрасте от 9 до 16 лет. Отправка нищих осуществлялась на Бермудские острова и Барбадос. Данная практика преследовала и еще одну немаловажную цель – постепенное заселение колоний Британской империи.

В 1622 г. появился памфлет Деккера, в котором, в частности, говорилось: «Невзирая на то, что число бедных увеличивается каждый день, все, что может облегчить участь их, оборачивается к худшему; многие приходы понуждают своих бедняков и неувечных рабочих, не желающих трудиться, попрошайничать, мошенничать или воровать, добывая себе хлеб насущный, и оттого вся страна пребывает в нищете и опустошении». Для того, чтобы избавить страну от наплыва нищих, автор сочинения предлагал их «отправлять в изгнание и препровождать под конвоем во вновь открытые земли в Восточной и Западной Индиях».

Практика изгнания нищих применялась в ряде государств Фландрии на протяжении почти двух столетий, однако уже в 1770-е гг. был сделан вывод, что «наказания изгнанием, применяемые к нищим, не приносят результата, поскольку государства отсылают друг к другу тех, кого считают вредными на собственной территории. В итоге гоняемый с места на место нищий попадет на виселицу...».

Но все же главным стал проект создания системы работных домов для здоровых нищих. Первенствующая роль здесь принадлежит работному дому Бридвел в Лондоне, создание которого стало результатом экспериментов английской социальной политики, пришедшей к выводу, что труд под страхом наказания явится наиболее эффективным путем искоренения нищенства, В 1552 г. специальная комиссия, созванная Эдуардом VI и лондонским епископом Николасом Ридли сформулировала цели политики помощи в Лондоне: бродяги, бездельники и «паразиты» должны быть помещены в poorhouses, где будет введен строжайший трудовой режим. К 1557 г. такой дом был открыт в Бридвеле, бывшей резиденции Генриха VIII.

В 1575 г. в одном из английских законодательных актов, в котором речь шла «о наказании бродяг и облегчении бремени бедняков», предусматривалось строительство так называемых homes of correction (исправительных домов), из расчета по одному на графство. Название их стало ассоциироваться с идеей работных домов и стало синонимом их; вскоре в Англии появились до 200 работных домов под этим названием. Через несколько лет было принято решение о поддержке частной инициативы: отныне, чтобы открыть исправительный дом или «госпиталь», не требовалось официального разрешения.

Лондонский Бридвел представлял из себя хорошо охраняемые мастерские, находившиеся под постоянным надзором и отличавшиеся тюремной дисциплиной. Мастерские были под контролем ремесленных гильдий, а питание заключенных зависело от результатов их труда. Бездельничавших бродяг направляли на работы на рудники и пекарни, где работа была тяжелой и требовала не квалификации, а лишь физической силы.

Бридвел вскоре столкнулся с непреодолимыми трудностями: безработица в Лондоне была настолько велика, что он не в состоянии был обеспечить работой всех направляемых туда бродяг, отчего роль дома как карательного заведения тут же понизилась. Управляющий одного из лондонских госпиталей замечал в 1587 г., что «весь Лондон подобен госпиталю», так как громадное число людей просят помощи, а Бридвел попросту не выполняет своих функций, так как слуги, ветераны войн и неиспорченные юноши работают вместе с закоренелыми бродягами и нищими, что убивает в первых всякие инстинкты добра и размывает в их сознании границы между добром и злом, а само слово «Бридвел» вызывает ненависть у людей.

В результате идея Бридвела в плане приучения бродяг к честному труду провалилась, что прояснило, однако, важную вещь: проблема предоставления работы всегда тесно связана с состоянием рынка рабочей силы. Имея в начале XVII в. на попечении до тысячи человек, Бридвел не был в состоянии обеспечивать их работой. Регистраторы же дома отмечали, что процент рецидивистов, то есть побывавших в стенах дома не один раз, был очень велик: в 1602г.–22%, в 1631 г.–29%. Один из бродяг 20 лет от роду к 1602 г. успел побывать там 9 или 10 раз.

В начале XVII в. была предпринята тотальная реорганизация: с каждого мирового судьи, который не устроит подобного заведения во вверенном ему округе, взимался штраф в 5 фунтов. При исправительных домах и госпиталях были обязательны ремесленные мастерские и мануфактуры (мельницы, прядильни, ткацкое производство), приносящие дополнительные средства для их содержания и дающие работу тем, кого там содержали. Право решать, кто заслуживает помещения туда, возлагалось на мирового судью. Однако данные мероприятия успеха не имели: исправительные заведения вскоре слились с тюрьмами, а в Шотландии их вообще внедрить не удалось.

Англия в период создания первых исправительных домов переживала экономический спад. В Акте 1610 г. предполагалось иметь при них мельницы, ткацкие и чесальные мастерские, дабы не оставить пансионеров без дела. В 1630 г. по указу британского короля была создана специальная комиссия для контроля за неукоснительным соблюдением законов о бедных. В том же году появился целый ряд распоряжений комиссии: в частности, предписывалось привлекать к ответственности попрошаек и бродяг, а также всех тех, «кто коснеет в праздности и не желает трудиться за разумную плату либо расточает все деньги свои в кабаках». Всех их следовало отправлять в исправительные дома.

Уже в середине XVII в. начался подъем, требовавший возможно большего привлечения рабочей силы, желательно дешевой, что стало мощным стимулом в организации работных (исправительных) домов. Так, один из организаторов работных домов в Англии сэр Мэтью Хейл писал в начале 1660-х гг., что помогать искоренению нищеты есть «для нас, англичан, задача в высшей степени необходимая и наш первейший христианский долг»; обязанность же эта должна быть возложена на судейских чиновников, которые поделят каждое графство на части, объединят соседние приходы и организуют дома для принудительных работ. «Тогда никто не станет просить подаяния и не найдется человека столь ничтожного и общественной пагубы жаждущего, чтобы подавать нищим милостыню и поощрять их».

Несколько иначе понималась идея создания работных домов в других протестантских странах континентальной Европы. Так, в 1587 г. голландский гуманист Дирк Вокертс Коорнхерт опубликовал трактат, в котором отмечалось, что новая социальная политика должна сочетать в себе элементы как наказания и принудительного труда, так и минимума свободы. Вскоре в Амстердаме появились два работных дома: для мужчин – Распхейс, где основным занятием стала обработка бразильского дерева, и для женщин и детей– Спинхейс, где последние занимались прядением и шили одежду. Работа в голландских работных домах велась по группам, а труд оплачивался. Кроме того, особое время отводилось для молитв и чтения религиозных книг, а пребывание было ограничено 8-12 годами.

В то же время нарушителей режима ожидали жестокие наказания: в том же Распхейсе они содержались в отдельных камерах, постоянно наполнявшихся водой. В камере имелась помпа и заключенный непрерывно был занят работой, откачивая воду.

Голландский образец стал показательным для устройства работных домов в Германии. В 1610-е гг. такие заведения появились в Бремене и Любеке, а затем и в ряде других городов: в Гамбурге (1620), Базеле (1667), Брес-лау (1668), Франкфурте (1684), Шпандау (1684), Кенигсберге (1691), Лейпциге (1701), Халле (1717), Кассе-ле (1720), Бриге и Оснабрюке (1756), Торгау (1771).

Здесь были сделаны попытки ввести в функционирование домов некоторые рациональные начала: так, в уставе гамбургского работного дома отмечалось, что стоимость произведенной работы четко высчитывается, а призреваемые получают лишь четвертую ее часть. Восемь управляющих составляли общий план работ. Мастер давал задание каждому и в конце недели проверял, как оно выполнено. В Германии у каждого из изоляторов возникла своя специализация: пряли в основном в Бремене, Брауншвей-ге, Мюнхене, Бреслау, Берлине; ткали – в Ганновере. В Бремене и Гамбурге мужчины зачищали доски; в Нюрнберге – шлифовали оптические линзы; в Майнце – мололи муку.

Традиционно считается, что как идея создания работных домов, так и наилучшая реализация этого проекта принадлежит протестантским странам (Англии или Голландии), однако факты говорят о другом: попытки папского престола создать подобие изолятора для нищих и бродяг в Риме сыграли важную роль в эволюции социальной доктрины католицизма. Различные формы, которые принимала политика изоляции, наказания и «перевоспитания через труд», зависели от социального и культурного контекста. И здесь наиболее яркий пример продемонстрировала католическая Франция, где внедрение новой трудовой этики также оказало существенное влияние на дальнейшее развитие страны.

Первые попытки изолировать бедноту в Париже предпринимаются еще в начале XVII в., в правление Марии Медичи, когда для этой цели создается три госпиталя. Осенью 1611 г. специальным декретом запрещалось просить милостыню в Париже, а нищим предписывалось немедленно найти себе работу или явиться на работы в один из госпиталей. Улицы Парижа оказались под постоянным наблюдением полиции и, в конце концов, голод погнал нищих в госпитали. Через 6 недель там оказалось около 800 человек, а к 1616 г.– 2200 человек. Женщины, продолжавшие просить подаяние, подвергались публичной порке и бритью головы, мужчины заключались в тюрьму; подавать милостыню запрещалось под угрозой строгого наказания.

Было создано три госпиталя: для мужчин, для женщин и детей, достигших восьмилетнего возраста, и для серьезно больных. В первых двух заключенные должны были работать с рассвета до сумерек, начиная с 5 часов утра летом и с 6 часов утра зимой. Мужчины были заняты на рудниках, в пивоварении, на лесопилках и в «других местах тяжелого труда», в то время как женщины и дети шили и пряли, выделывали обувь и пуговицы и т.п. Невыполнявшие определенную надзирателями трудовую норму наказывались: их дневной пищевой рацион сокращался, а при постоянных нарушениях труда они выселялись из госпиталя и подвергались заключению в темнице. Нищим, которое работали в этих госпиталях, выплачивалась лишь четверть заработка, остальное шло в пользу госпиталя. Параллельно были созданы специальные отряды стражи для борьбы с уличным нищенством с введением особого вознаграждения за поимку бродяг.

В глазах властей и посторонней публики эти госпитали стали при всех их противоречиях институтами благотворительности. Помещение туда виделось как своего рода привилегия для парижских бедняков, так как «чужим» нищим грозило только изгнание. Первый параграф статута о госпиталях проводил четкую грань между теми нищими, которые были уроженцами Парижа и должны были быть помещены в госпитали, и всеми остальными, подлежащими наказанию и изгнанию. В то же время выселение из госпиталя означало перемещение из одной тюрьмы в другую, худшую – в тюрьму Шатле.

Под необходимость организации госпиталей подводилось и соответствующее идеологическое обоснование: в частности, утверждалось, что они предназначены для того, чтобы, с одной – предоставить бедноте возможность трудиться, а с другой стороны, дать необходимое религиозное наставление. Тем самым полицейское принуждение и репрессии оправдывались чувствами христианской благотворительности, тем, что они помогут беднякам научить жить честно.

В 1620-1630-е гг. ведущую роль в создании госпиталей во Франции, получивших название «общих», стала играть тайная религиозно-политическая организация Общество Святого Причастия. Опыт Парижа вскоре был распространен и на другие города. Так, в 1647 г. появился план создания общего госпиталя в Тулузе, куда помещались все без исключения нищие, включая маленьких детей, и где все обязаны были трудиться; просить же милостыню было запрещено. Эффект от нововведений оказался крайне противоречивым: с одной стороны, повысилась эффективность оказывавшейся помощи при снижении размеров подаваемой милостыни, а с другой стороны, выросла опасность бунтов бедноты во времена выступлений политической оппозиции (так называемой фронды).

И все же наивысшим достижением стало создание Общего госпиталя в Париже. 4 мая 1656 г. был подписан специальный декрет об его образовании. При этом учитывались как предыдущий опыт создания таких госпиталей, так и ситуация, сложившаяся к тому времени во французской столице. Так, парижский хронист Генри Саваль утверждал, что число бедняков в Париже достигло 40 тысяч человек. В этих условиях Общество Святого Причастия организовало раздачу милостыни и обязало местные католические братства и благотворительные организации оказывать постоянную помощь бедноте в своих приходах. Параллельно была создана специальная полиция, арестовывавшая нищих и бродяг. Нищенство запрещалось под угрозой порки и отправки на галеры.

Парижский «Общий госпиталь» стал единым органом управления для нескольких уже существовавших учреждений, в том числе в состав госпиталя вошли «дом и госпиталь Сострадания, большой и малый, с богадельнею, дом и госпиталь Сципиона, дом мыловаренного завода, со всеми владениями, садами, домами и постройками к ним прилегающими». Сюда же были включены приют для инвалидов войны, госпитали Сальпетриер и Бисетр и др. Все эти заведения отводились для бедняков Парижа «обоего пола, всякого возраста и происхождения, любого звания и состояния, каковы бы они ни были, здоровые либо увечные, больные либо выздоравливающие, излечимые либо неизлечимые».

Каждый госпиталь получил свою специализацию. Так, госпиталь Петье, в котором помещалась и центральная администрация Общего госпиталя, содержал в основном детей и девушек, из которых 236 были неизлечимо больны, 687 привлекались к работе в мастерских и 351 девочка и 120 мальчиков обучались в школе. Госпиталь Сальпет-риер, размещенный в здании бывшего арсенала, построенном еще в правление Людовика XIII, вместил в себя 628 женщин при наличии 463 кроватей. Ежегодно число заведений росло, появился исправительный дом для проституток, в 1666 г. в нем находилось более 2300 человек, а к 1679 г. их число выросло до 4 тыс. Госпиталь Бисетр, построенный первоначально для ветеранов войн, стал приютом для мужчин: число заключенных в нем постоянно колебалось – от 400 до 1 тыс. человек. Наконец, госпиталь Савоньер был преобразован в приют для мальчиков школьного возраста, а так называемый Дом Сципиона предназначался для подростков и женщин, ждущих ребенка, которые были обязаны прясть и вязать. Одежду заключенных в заведениях Общего госпиталя составляла серая роба с капюшоном, на каждом имелась эмблема госпиталя и номер.

В Общий госпиталь надлежало принимать всех, кто приходил добровольно или направлялся по решению королевской либо судебной власти. Обязанности по обеспечению пропитания и общего надзора за призреваемыми возлагались на управляющих, которые назначались пожизненно и власть которых распространялась не только на заведения госпиталя, но и на все беднейшее население столицы. В королевском декрете, в частности, говорилось: «Они (управляющие) наделяются всей полнотой власти в управлении, руководстве, отправке на работы, поддержании правопорядка, судопроизводстве, назначении исправительных мер и наказаний в отношении всех бедняков парижских, как внутри Общего госпиталя, так и за пределами оного».

Любопытно то, что главными управляющими госпиталя стали президент парламента, генеральный прокурор, президент палаты податей и налогов, глава полиции, пре-во (выборный глава) торговцев и парижский архиепископ.

Обращает на себя внимание один немаловажный факт: госпиталь не являлся медицинским учреждением, это чисто административная структура, которая существовала наряду с прежними органами власти и которая имела право, не прибегая к помощи суда, сама выносить решения и приговоры и сама же исполнять их.

«Для целей сих будут в распоряжении управляющих: столбы, железные ошейники, камеры и подземные темницы в сказанном Общем госпитале и во всех местах, ему приданных, дабы они использовали их по своему усмотрению, и предписания, данные ими внутри сказанного Госпиталя, не подлежат обжалованию; что же до предписаний, каковые сделаны будут вне Госпиталя, то они по форме своей и по содержанию должны исполняться неукоснительно, невзирая ни на какое сопротивление либо обжалование, воспоследовавшее или могущее воспоследовать, и не принимая оных во внимание, однако же меры защитительные либо обвинительные должны быть в соответствии с ними безотлагательно приняты в судебном порядке». В целом, заведения Общего госпиталя, хотя и не способные вместить всю бедноту Парижа, наводили ужас на окружающее население: за малейшее нарушение порядка следовала порка, приковывание к позорному столбу и заключение в карцер.

Таким образом, независимость и всесилие Общего госпиталя были почти абсолютны, его суд не подлежал обжалованию, а решения оказывались выше любого права. Кроме того, Общий госпиталь был непосредственно подчинен королю и неподвластен церкви. «Главная служба подаяний королевства», которая в то время была ведущим благотворительным учреждением страны, неожиданно оказалась не у дел.

Король по этому поводу повелевал: «Сим полагаем мы себя блюстителем и покровителем сказанного Общего госпиталя, ибо мы основали его, и нам угодно, чтобы он ни в каком отношении не зависел от нашей Службы подаяний и от кого-либо из высших наших государственных чиновников, но чтобы был он целиком избавлен от распоряжений, посещений и суда высших чиновников из службы общего переустройства и иных, из Службы подаяний, равно как и любых других, коим воспрещаем мы знакомство с делами его и совершение суда в каком бы то ни было виде и любым способом».

Лишь в конце XVIII в. публике, в том числе и государственным чиновникам., было позволено знакомиться с парижскими госпиталями. Журналист так описывал увиденных им девушек, заключенных в Сальпетриере: «Печальна жизнь, которую влачат здесь эти несчастные создания. Все время в школе, в постоянном страхе перед палкой матрон, осужденные к вечному безбрачию и к вонючей, отвратительной пище, их единственная надежда в том, что кто-нибудь сможет взять их в качестве служанок или подмастерьев... Но даже тогда, что это за жизнь! За малейшую жалобу со стороны несправедливого мастера ее могут отослать обратно в госпиталь и подвергнуть наказанию. Они – деградировавшие, униженные создания, и если даже им представится счастливый шанс вернуться обратно в общество, они всегда займут самую худшую позицию».

Установившийся порядок в стенах Госпиталя был описан и одним из чиновников, допущенных для осмотра парижского госпиталя в начале XIX в. Он писал о его обитателях: «Они предстали предо мной нагими, оборванными, не имеющими ничего, кроме соломенной подстилки, чтобы защититься от холода и сырости каменного пола, на котором они простерты. Их кормят грубой пишей, они лишены воздуха, чтобы дышать, воды, чтобы утолить жажду, и самых необходимых для жизни вещей. Они отданы во власть настоящих тюремщиков и не находят спасения от их свирепого надзора. Они предстали предо мной, теснясь в узких, грязных, пропитанных заразой каморках, душных и темных; их запирают в пещерах, куда не решились бы посадить диких зверей, каковых по прихоти роскошествующих властителей с большими издержками содержат в столицах».

В апреле 1684 г, особым ордонансом было создано отделение для юношей и девушек моложе 25 лет; в ордонансе указывалось, что труд должен занимать большую часть их времени и сопровождаться «чтением каких-либо благочестивых книг». В то же время не предусматривалось никакой заботы о производительности самого труда: «Должно заставлять их работать так долго и на работах столь тяжелых, как только позволяют их силы и те места, где будут они находиться». Только после этого следовало обучить их какому-либо ремеслу, «соответственному их полу и наклонностям», если они желают исправиться. Любой проступок должен был караться «уменьшением пайка, увеличением трудового урока, тюрьмой и иными взысканиями, в сказанных госпиталях принятыми, по благоусмотрению управляющих».

Уже через 4 года в стенах заведений парижского Общего госпиталя содержалось от 5 до б тыс. человек (один процент населения столицы). Так, в Сальпетриере обитало 1460 женщин и маленьких детей; в Сострадании – 98 мальчиков и 897 девочек в возрасте от 7 до 17 лет и 95 женщин; в Бисетре – 1615 взрослых; в Мыловарне – 305 мальчиков 8-13-летнего возраста; в Доме Сципиона – около 530 женщин, беременных и кормящих. К концу XVII в. общее число бедняков, помещенных в заведения Общего госпиталя, достигло уже 10 тыс. человек.

Вскоре эта структура покрыла своей сетью всю Францию: по королевскому эдикту от 16 июня 1676 г. предписывалось устроить «общий госпиталь в каждом из городов королевства». Во второй половине XVIII в. их насчитывалось уже 32.

К процессу организации государственной системы призрения активно подключилась и французская католическая церковь, поначалу отстраненная от дел. Так, Вин-цент де Поль реорганизовал крупнейший из лепрозориев Парижа – Сен-Лазар, а в январе 1662 г. был создан приют, куда принимались «лица, задержанные по приказу Его Величества». Орден Добрых Сыновей открыл Общие госпитали на севере Франции; Орден св. Иоанна Божьего открыл Общие госпитали в Сен-Жермене (близ Парижа), Шарантоне и Санлисе. В 1699 г. лазаристы основали госпиталь св. Петра в Марселе. В XVIII в. появляются Общие госпитали Армантьер (1732), Маревиль (1714), Господа Спасителя в Кане (1735), Сен-Мейнс в Ренне.

Определить характер религиозных госпиталей очень сложно; содержание заключенных в них было, по всей видимости, более мягким по сравнению с государственными госпиталями. Обитатели их вели почти монастырскую жизнь, с чтением Писания, мессами, молитвами, размышлениями. Католическая церковь, касаясь внутреннего распорядка функционирования госпиталей, предписывала: «Утром и вечером все собираются в дортуарах для общей молитвы; и на дню в известные часы все предаются благочестивым занятиям, молитвам и чтению духовных сочинений». Тем самым данные богадельни выполняли одновременно и репрессивную, и благотворительную функции. Здесь содержались бедняки, но почти во всех имелись специальные камеры или целые тюремные отделения, куда помещали «пансионеров» – дворян-оппозиционеров, отстраненных от общественно-политической жизни, содержание которых оплачивал король или королевская семья. Итак, огромные богадельни-тюрьмы и работные дома становятся во второй половине XVII в. символом новой эпохи и находят повсеместное распространение. Актом от 1670 г. идея работных домов была вновь реанимирована в Англии в виде создания так называемых workhouses – работных домов. В 1697 г. первый работный дом появился в Бристоле, в 1703 г.– в Вустере и Дублине, затем аналогичные дома появились в Плимуте, Норидже, Гулле, Эксетере. К началу XVIII в. их число уже достигло 326, а в середине века было 200 работных домов. Большую часть продукции домов составило текстильное производство, в основном прядение шерсти. Так, в уставе бристольского работного дома было записано: «Бедняки обоего пола и любого возраста могут трепать пеньку, прясть и аппретировать лен, чесать и прясть шерсть». В Вустере возникла мастерская для детей, где изготовляли ткань и одежду. Наконец, специальный закон 1723 г. разрешил местным приходам ограничивать помощь тем беднякам, которые отказываются работать в таких домах.

В целом, при всем многообразии моделей работных домов, нашедших свое применение в разных странах Западной Европы, эти исправительные заведения выполняли две важнейшие функции: а) изъятия из общества праздношатающихся и профилактики волнений и бунтов с целью поддержания социального мира и равновесия; б) использования дешевой рабочей силы через предоставление работы людям, которых держат под замком и заставляют трудиться «на благо всех».

Определенные итоги господства «трудового начала» в сфере призрения были подведены во второй половине XVIII в., когда силу набирала эра Просвещения, а человек вновь возвращал себе свою ценность. С функциональной точки зрения создание домов-изоляторов оказалось мерой неудачной.

Во-первых, появление работных домов в штыки было встречено предпринимателями, владельцами мануфактур. Так, Даниель Дефо писал, что работные дома, используя дешевую рабочую силу, лишь плодили бедняков в своем окружении. «Это значит отдать одному хлеб, отобранный у другого, посадить бродягу на место честного человека и заставить последнего подыскивать себе другую работу, чтобы прокормить семью»,– отмечал Д. Дефо.

Принимая безработных и нищих, работные дома лишь маскировали растущие проблемы и в некоторой степени позволяли избежать политических волнений. Распределяя безработных по принудительным мастерским, эти дома способствовали росту безработицы в прилегающих регионах или в соответствующих отраслях экономики. Не смогли влиять работные дома и на понижение рыночных цен, так как последняя учитывала и затраты на содержание пансионеров. Попытки же реформирования работных домов в обычные мануфактуры не увенчались успехом.

Во-вторых, труд заключенных в работных домах был непроизводителен. Об этом свидетельствовал доклад специальной комиссии, созданной в Париже в 1781 г., когда группы заключенных Общего госпиталя стали использоваться для подъема воды (вместо лошадей): «Что за причина понудила найти для них столь странное занятие? Только ли экономия, или то было единственно необходимость хоть чем-то занять узников? Если то была лишь необходимость занять людей каким-либо делом, то уместнее было бы приставить их к работе более полезной и для них самих, и для госпиталя. Если же причина кроется в экономии, то ни малейшей экономии мы в том не усматриваем».

В 1790 г. в отчете Дома Сострадания отмечалось, что были перепробованы «все виды мануфактур, какие только может предложить столица. В конце концов, почти уже отчаявшись, остановились на плетении силков как на занятии менее разорительном».

В-третьих, в числе обитателей работных домов оказывались люди различных категорий призреваемых. Так, в 1737 г. в Бисетре попытались провести рациональное распределение подопечных по пяти службам: 1) смирительный дом, темницы и тюремные камеры для тех, кто VI

был задержан по тайному королевскому повелению (то есть королевские «пансионеры»); 2) помещения для «хороших» бедняков; 3) помещения для взрослых паралитиков; 4) помещения для сумасшедших и безумцев; 5) помещения для венерических больных, выздоравливающих и детей, родившихся в исправительном доме.

В регистрационных списках германских работных домов выделялись следующие категории: «развратник», «слабоумный», «мот», «калека», «помешанный в уме», «вольнодумец», «неблагодарный сын» (?), «отец-расточитель», «проститутка», «умалишенный». И никакого намека, чем одна категория отличается от другой. Налицо полнейшее единообразие, а главное условие содержания в доме – изоляция от общества.

Так, в числе обитателей Общего госпиталя находились и больные, страдавшие венерическими заболеваниями. Камеры с ними были переполнены: в Бисетре в 1781 г. на 138 мужчин приходилось 60 коек; в Сострадании на 224 женщины –125 коек. Помещали в смирительные дома и сумасшедших, но в отношении их никакого лечения не предусматривалось. Так, врач Оден Рувьер в конце XVIII в. отмечал: «Мальчик десяти-двенадцати лет, каковой попадает в заведение это из-за нервических припадков, сочтенных эпилептическими, находясь среди настоящих эпилептиков, перенимает болезнь, которой прежде у него не было, и не имеет на долгом жизненном пути иной надежды на излечение, кроме той, какую доставляют ему усилия собственного его естества, далеко не всегда достаточные». Немаловажным здесь становилось и то, что отсутствовала связь между репрессиями и благотворительностью, практиковавшихся в госпиталях, а именно стиралась грань между профессиональным нищенством, подлежавшим наказанию, и остальной беднотой, которой должна оказываться помощь или быть предоставлена работа. Беднякам должна быть предоставлена свобода обучаться честному труду, а принудительный труд в госпитале должен был занять резервное место в качестве орудия наказания.

Итак, борьба с показной бедностью, ленью и аморальностью посредством полицейских и административных мер привела в XVII в. к созданию системы работных домов.

Но не следует оценивать значение создания работных домов лишь с точки зрения их функционирования. Не случайно на воротах гамбургского работного дома был начертан своеобразный девиз: «Lahore nutrior, labore plector» («Трудясь, я получаю пищу, трудясь, я наказываю себя»). В 1667 г. на дверях Спинхейса в Амстердаме было написано: «Не бойся! Я не мщу безнравственным; я вынуждаю доброту. Моя рука тяжела, но мое сердце полно любви». Эти девизы отразили новую реальность, характерную для стран, вступивших на путь ран небуржуазного развития. Концентрация и изоляция бедноты в работных домах стали реальным проявлением трудовой этики и новой карательной доктрины: минимум свободы и максимум работы, совмещенные с политикой перевоспитания через труд.

Политика изоляции в целом имела большое влияние на эволюцию современного общества в Европе. Сочетание благотворительности и политики репрессий оформило трудовую этику. Труд как протестантские, так и католические, как аграрные, так и сравнительно экономически развитые страны толкнул на путь индустриальной революции, стал формой социального обучения путем адаптации людей к новым структурам экономической жизни. Сочетание же тюрьмы и мануфактуры создало базу для функционирования современной фабрики, с ее дисциплиной, строгими правилами и организацией работы.

В то же время данный процесс оказался не прямолинейным: в религиозных кругах Англии и Франции развивалось убеждение, что необходимо распространить на детей бедноты духовное воспитание с одновременным обучением их письму и счету. Так можно было получить набожных и серьезных работников там, где обычно были лишь одни неприятности.

В Англии один из реформаторов и создателей благотворительных школ Ф. Уотсон в 1560 г. писал: «В нашем приходе очень много бедного люда... Мы же хотим преподать им основы христианской религии, научить читать, писать и считать, чтобы они смогли поступить в подмастерья». Во второй половине XVII в. возникло «Общество распространения христианского знания», создавшее в Англии сеть таких школ, где детей бедноты учили не только христианской практике и доктрине, но и «некоторым другим вещам, полезным людям их положения» (чтению, письму, иногда арифметике, какому-нибудь ремеслу, шитью или сапожному делу). VI

Аналогичным образом развивались события и во Франции. В 1543 г. совет города Руана решил относительно бедных: «Чтобы с малого возраста приучить детей к нравственному поведению и научить их читать и писать, сделав их таким образом более пригодными к службе, собирать детей бедноты, как девочек, так и мальчиков, с пяти лет и научить их принципам нравственной жизни, а также писать и читать».

В течение всего XVII в. слышатся все более многочисленные призывы создавать «благотворительные школы» или «бесплатные школы для бедных». Во Франции во второй половине века такие школы были открыты в Мулене и Лионе Шарлем Дермиа, придавшем им характер военных: «Лекторам следует встать смирно... каллиграфам поднять и показать свои перья». В Отэне подобное желание двигало тремя священниками, отмечавшими, что «каждый день мы встречаем на улице множество бродяг и бездельников, умеющих лишь пить, есть и плодить нищету – именно из-за них у нас столько надоедливых нищих, нас осаждающих,,. Христианские школы положат конец этим беспорядкам».

В Париже бесплатные школы были созданы в большинстве католических приходов благодаря широкому притоку частных пожертвований, причем в некоторых таких школах обучали также и профессии. Так, в школах Сен-Сюлытис в 1680 г. вязанию обучалось около 200 учеников. Не были забыты и девочки, длительное время находившиеся в стороне от образования. В 1646 г. Луиза Белланж собрала у себя 40 девочек бедняков из прихода Сен-Эсташ. Посвятили себя той же миссии и новые монашеские объединения: орден урсулинок «содержал школы для девочек с пансионом и без». В 1685 г. Барре создал институт Младенца Иисуса, известный под именем сестер Сен-Мор, послуживший моделью для орденов, занимавшихся преподавательской деятельностью, в том числе и самого знаменитого из них – Братства христианских школ.

В конце XVII в. кюре из Сен-Сюльписа де Ла Шетар-ди представил проект открытия церковной школы для взрослых бедняков, которые, занятые «всю неделю трудом ради хлеба насущного... могли учиться лишь по воскресеньям и праздникам». Такая школа под названием Христианская академия была создана в 1699 г.: в ней, кроме чтения, письма и счета, изучали геометрию, рисунок и архитектуру. Академия оказалась единственной в своем роде.

Во французских деревнях епископы предписывали своим священникам идти тем же путем; так, например, епископ из Шалона в Синодальных инструкциях 1662 г. писал: «Каждый год удерживайте из церковного дохода определенную сумму на помощь местному школьному учителю, ввиду бедности жителей. Способствуйте сами, если можете, собирайте пожертвования от тех, кто бескорыстен. Одним словом, не пренебрегайте ничем, что помогло бы пребыванию учителя в вашем приходе – это "самый верный способ воспитать молодежь в страхе Божьем и в осознании собственных способностей...».

Создание благотворительных школ для бедняков стало целью известных религиозных реформаторов, таких, как Ж. -Б. де Ла Саль, организовавший в Париже Братство, содержавшее бесплатные училища, а также готовившее и посылавшее учителей для работы в школах местных церковных приходов.

И тем не менее бесплатные школы так и не стали учебными заведениями, предназначенными для самых низших слоев народа. С самого их основания туда потянулась довольно обеспеченная публика: дети ремесленников, торговцев, буржуа, не попавшие в традиционные школы. Кантор Клод Жоли, имевший право инспектировать все школы парижских приходов, в конце XVII в. замечал, что ни в одной из бесплатных школ не обнаружил «нищих детей в грязных лохмотьях», хотя местные священники утверждали, что именно из детей нищеты и состоят их классы. Нет лохмотьев, как нет и грязи: инспектируя благотворительную школы для девочек в предместье Сен-Жермен, Клод Жоли «встретил только чистоту, в чем он упрекнул хозяйку, и та ему ответила, что он не знает истинного материального положения учениц».

Более того, там, где создавались бесплатные школы, пустовали платные, что породило пословицу – «туда, где что-то делается бесплатно, бежит и бедный, и богатый». Благотворительные школы привлекали как детей бедноты, так и детей буржуа и ремесленников. Так, уже в начале XVIII в. Братство де Ла Саля принимало в свои школы «не только бедных прихожан, ради которых они и создали свое братство, у них учатся и дети буржуа, торговцев и ремесленников», хотя последних они «сажали отдельно от бедняков».

            Итак, в XVI-XVIII вв. в Западной Европе складывается система государственной благотворительности в форме исправительных домов – изоляторов. Светское начало становится господствующим; церковное и частное призрение либо сходит на нет, либо подчиняется контролю со стороны государственных институтов. Наличие бедняков признается основной причиной экономических бедствий, а избавление от них видится своеобразной панацеей для излечения всего общества. Попытки создания благотворительных школ, предпринятые религиозными реформаторами в Англии и во Франции, дали незначительный эффект.