«Ответы на вопросы по коммерческому праву»

Российская криминология в конце XX столетия: семинар Криминологического центра Санкт-Петербурга [Журнал "Правоведение"/1999/№ 3]
Бурлаков В.Н., Гилинский Я.И., Шестаков Д.А. 

В конце XX столетия российская криминология переживает нелегкие времена. Причины ее кризиса состоят не только в проблемах переходного периода, но и в сознании ученых, по-разному относящихся к происходящим переменам и прошлым устоявшимся истинам. Необходимость объективной оценки современного состояния отечественной криминологической науки и ее перспектив в ХХI в. обусловили проведение очередного семинара Криминологического центра Санкт-Петербурга, в котором приняли участие преподаватели и научные сотрудники Санкт-Петербургского государственного университета, Санкт-Петербургского университета МВД России, Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры, Нижегородского юридического института МВД России и Института социологии РАН.
Доклад д-ра юрид. наук, проф. Санкт-Петербургского государственного университета, председателя Северо-Западного отделения Криминологической ассоциации России Д. А. Шестакова был посвящен нескольким важным вопросам. В частности, он отметил, что на развитие методологии криминологической науки в последней трети XX в. заметное влияние оказывает пришедший из кибернетики системный подход, основанный на понимании системы в качестве совокупности взаимосвязанных элементов, образующих интегральное целое, не сводимое ни к одному из этих элементов. В соответствии с теорией системности общество функционально дифференцировано. Функциональные системы (экономика, образование, медицина, юстиция, наука, религия) самодостаточны в том смысле, что они сами обогащают себя и развивают в себе те компоненты, из которых состоят (Niklas Luhmann). Эти системы способны в известной мере к самосохранению и самовоспроизводству. На основе системной методологии в криминологии появились различные концепции, которые, во-первых, исследуют преступность как систему, а во-вторых, рассматривают ее взаимосвязь с иными саморазвивающимися системами общества — институтом семейных отношений, политикой, экономикой, массовой коммуникацией и др.
Благодаря применению системного анализа в конце XX в. в российской криминологии произошло размежевание категорий «преступность» и «преступное множество» (совокупность преступлений, совершаемых на определенной территории за определенное время), предопределив изменение структуры данной дисциплины, заключающееся, в частности, в утрате самостоятельности разделом о криминологической причинности. Исследования же явления преступности в паре с какой-либо иной функциональной системой обусловили начиная с 70-х годов появление в России новых отраслей: семейной, политической, экономической криминологии, а также криминологии массовой коммуникации. 
Д. А. Шестаков отметил, что если под преступлением в криминологии понимать те деяния, которые упомянуты в законе, то в случае уже имеющегося пробела или исключения из УК РФ даже самых опасных для общества поступков они выпадают из поля зрения. Как известно, от прямо не запрещенной опасной деятельности (противоправных репрессий, злоупотреблений при приватизации, произвола банков, отказывающихся возвращать кредиты, и т. д.) население терпит несоизмеримо больше, чем от той, которая законодательно признана преступной. И, наоборот, необоснованный или несправедливый закон иногда требует от общества и развивающейся в нем науки признавать преступлением то, что на самом деле не столь или вовсе не вредно для окружающих. При таком подходе осмысление преступности, чем и занимается криминология, ставится в зависимость от усмотрения власти, от того, что ей было бы удобно считать вредным и опасным. Не надо забывать, что закон — это отнюдь не всегда право. 
Криминология, по мнению докладчика, испытывает потребность в выработке своего понятия преступления, не замыкающегося на уголовно-правовом определении этого понятия. В юриспруденции представление о преступлении не может быть не ограничено признаком, предусматривающим данное преступление в законе, в противном случае на место уголовного права заступил бы произвол. В криминологии же, исходящей из того, что законы, принимаемые государством, далеко не всегда справедливы, под преступлением следует понимать виновное деяние, представляющее для общества значительную опасность, безотносительно к признанию его в качестве такового законом. Преступление в криминологическом смысле не следует путать с преступлением в юридическом смысле слова, а также с мнимым преступлением. Преступление (в узкоюридическом смысле) — деяние, прямо предусмотренное уголовным законом, устанавливающим за него наказание. Мнимое преступление — деяние, необоснованно запрещенное законом под страхом уголовного наказания. 
Если появится и будет принято на вооружение наукой криминологическое понятие преступления, то совершенно в новом свете предстанет и преступное множество. Когда его состав освободится от мнимых преступлений и пополнится не предусмотренными законодательством преступлениями, и в частности государственными, т. е. совершаемыми от лица государства, тогда с помощью криминологического знания будущее общество увидит неожиданную картину, а именно — государство никогда не ставило целью защитить человека от основной массы опасных для него преступлений. Ведь даже в новом УК посткоммунистической России, страны, которая в недавнем прошлом более чем какая-либо другая погрязла в политическом терроре, не предусмотрена уголовная ответственность за организацию массовых репрессий. Перед криминологией стоит сложная задача исследования массы «не криминализированных» преступлений.
В мировой криминологии много и справедливо говорится о том, что дать определение явлению преступности чрезвычайно сложно (Я. И. Гилинский и др.). Вместе с тем без отправного понятия — пусть не точного и в значительной мере условного — едва ли возможно успешно продвигаться дальше. По мнению докладчика, преступность представляется в виде некоего свойства общества порождать преступное множество. Структура этой саморазвивающейся общественной системы состоит из двух взаимосвязанных подсистем: 1) преступного множества и 2) обусловливающих его социальных факторов. Д. А. Шестаков считает, что криминология скорее всего не остановится на данной формулировке и что в следующем тысячелетии разработка исходного криминологического понятия будет продолжена. 
Намечая перспективные отрасли криминологии, докладчик подчеркнул, что с середины 70-х годов XX столетия в советской криминологии появился ряд отраслей, изучающих взаимосвязь преступности с отдельными функциональными общественными системами. Семейная криминология (криминофамилистика), возникшая в тот период в Санкт-Петербурге, исследует взаимосвязь института семьи и преступности (Д. А. Шестаков и др.). Эта отрасль изыскивает возможности сдерживания преступности посредством воздействия на семью. Пока еще недостаточно разработана актуальная проблема взаимосвязи семьи и рецидива преступлений. В свете зарождающейся в мире компаративной криминологии весьма своевременным было бы сравнительное (межрегиональное, межгосударственное) исследование внутрисемейных насильственных преступлений.
Политическая криминология исследует закономерности взаимосвязи преступности и политики (П. А. Кабанов, В. В. Лунеев, Д. А. Шестаков) в двух аспектах — правоохранительном и криминальном. Во втором аспекте изучаются влияние тоталитарной политики на общеуголовную преступность, преступления против основ конституционного строя и безопасности государства, криминологическая политика, а также политические спекуляции проблемой преступности.
Экономическая криминология (В. В. Колесников и др.) изучает генезис экономических, в том числе организованных, преступлений, анализирует различные стороны экономической жизни, противоречия в хозяйственной сфере, кризисные явления, которые обусловливают преступное поведение. Данная отрасль освещает процесс криминализации экономической сферы российского общества, начавшийся еще в недрах так называемого зрелого социализма и сопровождающий, если не составивший, суть всех социально-политических преобразований посткоммунистической России вплоть до настоящего времени.
Криминология средств массовой информации соотносит социальный институт массовой коммуникации со всеми составляющими криминологической триады: преступлениями, причинами массового воспроизводства преступлений, контролем преступности (Г. Н. Горшенков).
В заключение Д. А. Шестаков подчеркнул, что научно значимую перспективу имеет криминологическое осмысление взаимосвязи и взаимообусловленности преступности и законодательства. Необходимо изучать не только предупредительные возможности законов, но и их криминогенность и даже преступность. Опираясь на криминологическое понятие преступления, нетрудно увидеть парадокс «преступный закон», за которым стоит нормативный акт, противоречащий праву, и в частности международно-правовым нормам и принципам. Так, преступным было бы, скажем, законоположение, допускающее вооруженную агрессию против другого государства, преступны, на наш взгляд, и законы, устанавливающие уголовное наказание в виде смертной казни и тем самым создающие юридическую почву для совершения от имени государства убийств.
Криминологическая критика уголовного права будет развиваться, по-видимому, и с точки зрения соответствия его институтов общечеловеческим ценностям, возрастающим стандартам гуманизма. Ныне национальные законодательства о реагировании на преступность нуждаются в подлинной реформе, соизмеримой по глубине с реформами конца XVIII — начала XIX столетия, когда человечество освободилось от членовредительских наказаний и квалифицированных видов смертной казни. Существенную роль в развитии научной мысли в дальнейшем будет играть взвешивание аргументов «за» и «против» длительных сроков лишения свободы, а также обоснование необходимости полной и окончательной отмены смертной казни в тех странах, где она еще допускается законом.
Вопрос о функции преступности в обществе (Э. Дюркгейм) обострился. По мнению Д. А. Шестакова, он формулируется так: не является ли преступность одной из форм проявления механизма (программы) саморазрушения человечества?
Доктор юрид. наук, проф. Института социологии РАН Я. И. Гилинский отметил, что общемировые тенденции роста зарегистрированной преступности и все более очевидная неэффективность традиционных средств социального контроля («кризис наказания», T. Mathiesen) свидетельствуют о «кризисе криминологии», которая нередко генерирует и транслирует мифы о преступности и мерах «борьбы» с ней (H. Pepinsky, P. Jesilow, S. Cohen, C. Summner и др.). Для преодоления кризиса криминологии необходима новая, «сумасшедшая» теория. Как «сумасшедшая» она непредсказуема (логически невыводима). Она не может служить простым «развитием» существующих концепций. Возможные же пути модернизации криминологических теорий состоят в выведении их из общенаучных представлений (системный анализ, организационный анализ, синергетика и т. п.) и/или современного постмодернизма (J.-F. Lyotard, M. Foucault, Z. Bauman, A. Young и др.). 
Обращаясь к докладу Д. А. Шестакова, выступающий подчеркнул, что еще в 1986 г. он писал об отсутствии собственных «причин преступности» и только преступности. По его мнению, имеется комплекс факторов («причин») экономического, социального, политического, демографического, «культурного» характера, которые «порождают» (а, точнее, влияют на объем, уровень, структуру и динамику) как преступность, наркотизм, суицидальное поведение и т. п., так и социальное творчество. Единственная «причина» преступности и только преступности — уголовный закон. Отмени его — нет преступности. Я. И. Гилинский подчеркнул, что можно выделить несколько функций преступности — экономическую, политическую, культурологическую, которые чаще бывают латентными, чем явными (R. Merton). Он поддержал мнение Д. А. Шестакова о преступности закона о смертной казни как «наказания». В качестве другого «преступного» нормативного акта он назвал Закон РФ 1997 г. «О наркотических средствах и психотропных веществах» от 8 января 1998 г., который, с его точки зрения, был лоббирован наркомафией (и выгоден только ей). 
Кандидат юрид. наук, доц. Санкт-Петербургского университета МВД России Г. Л. Касторский отметил, что ряд возникающих в современных науках проблем и споров когда-то, несколько веков, а может быть и тысячелетий тому назад, уже разрешался с помощью религиозных вероучений. Наиболее древние и универсальные из них сохранили не только популярность, но и актуальность. Есть государства, которые отразили в своем законодательстве нормы Ветхого Завета (Израиль) или Нового Завета (Ватикан), ряд стран Азии и Африки живет по законам Шариата — своду норм и предписаний, основанных на положениях Корана и предназначенных для верующих мусульман. По этим законам пытаются жить и часть наших соотечественников, например в Чечне, пренебрегая законами Российской Федерации. При изучении законодательства современного государства, например России, обнаруживаются параллели, аналогии со многими библейскими положениями в любой отрасли законодательства: административном, гражданском, уголовном, налоговом и т. д. Данное сходство имеет важнейшее криминологическое значение, поскольку приверженцы христианства следуют и светскому закону, не противоречащему Закону Христа. Г. Л. Касторский поддержал мнение Я. И. Гилинского по поводу того, что негативные социальные явления, в том числе преступность, являются естественным состоянием общества. Сегодня одни поступки противоправны, а завтра — наоборот: многое зависит от уровня развития общества и от временных обстоятельств.
Доктор экон. наук, проф. Санкт-Петербургского университета МВД России В. В. Колесников осветил проблемы экономической криминологии (ЭК) и перспективы ее развития в следующем столетии. Как новой отрасли криминологической науки ЭК предстоит решить целый ряд принципиальных задач. Во-первых, ей необходимо определиться с перечнем изучаемых явлений. Можно или ограничиться исследованием только экономической преступности, или включить в свой предмет изучение более широкого круга проблем, связанных, например, с всесторонним анализом феномена криминализации экономики либо феномена криминальной экономики в целом, или с возникновением деструктивных экономических процессов. Во-вторых, как бы ни была решена задача определения круга явлений, подлежащих изучению ЭК, в центре ее внимания останется отношение к самому понятию экономической преступности, определению его сущности, к выбору критериев квалификации преступлений в качестве экономических. Эти вопросы остаются сегодня открытыми. В. В. Колесников выразил надежду, что при разрешении названных проблем отечественные криминологи попытаются вырваться из плена позитивистских представлений и смогут подняться на более высокую ступень философско-правового и социально-культурологического познания сущностных сторон изучаемых явлений. В-третьих, ЭК целесообразно сформировать некую систему концептуальных представлений об обстоятельствах, способствующих криминализации сферы экономической деятельности (с позиции «общего», «особенного» и «единичного»), попытаться заложить основы теории предупреждения экономической преступности. Наконец, до сих пор белым пятном в криминологии остается личность экономического преступника (как, разумеется, и личность жертвы). Для решения перечисленных задач нужно активнее привлекать гносеологический инструментарий смежных отраслей социального знания и выдвигать, как отметил Я. И. Гилинский, самые смелые идеи. 
Доктор юрид. наук, проф. Санкт-Петербургского университета МВД России Д. В. Ривман изложил перспективы виктимологии в новом столетии. Общество в процессе жизнедеятельности человека несет огромные потери в результате экологических бедствий, техногенных катастроф, дорожно-транспортных происшествий, нарушений технических норм безопасности на производстве. При современном уровне развития науки и техники оно не в состоянии этого избежать и вынуждено платить за прогресс. Но общество приносит жертвы не только прогрессу, но и преступности, которую само же порождает и воспроизводит, причем во все возрастающих масштабах. Поэтому можно с уверенностью прогнозировать рост интереса к виктимологии как науке, предмет которой — жертвы не только преступлений, но и некриминальных механизмов причинения им вреда. По идее, виктимология может выйти из рамок криминологии. В этом случае она перестанет быть только криминальной и имеет перспективу сформироваться в самостоятельную науку. Движение в этом направлении на уровне того, что мы сегодня знаем о жертвах и активном интересе к ним, можно представить следующим образом: криминальная виктимология (предмет — жертва преступления как криминологически значимый феномен); виктимология как межотраслевая юридическая наука (предмет — жертва преступления в криминологическом, уголовно-правовом, уголовно-процессуальном, гражданско-правовом аспектах); виктимология как наука о всем спектре проявлений жертвы (предмет — наряду с криминальными жертвы экологических явлений, природных и техногенных катастроф, жертвы, травмированные в бытовых, производственных, дорожно-транспортных и других виктимоопасных ситуациях).
Такое развитие виктимологии в следующем столетии может быть обеспечено при условии привлечения к исследованиям наряду с криминологами и социологами (причем в рамках их автономных профессиональных интересов) психологов, психиатров, медиков, специалистов по жизнедеятельности человека.
Выступление канд. юрид. наук П. А. Кабанова (Нижнекамский филиал МГЭИ) было посвящено предмету и системе политической криминологии. Он отметил, что Д. А. Шестаков слишком широко определил предмет политической криминологии. По мнению П. А. Кабанова, криминологическая оценка общей политики не должна выступать элементом предмета политической криминологии, являясь предметом другой науки — политологии. Такой элемент, как разработка основ политики реагирования на преступность, тоже не может входить в предмет политической криминологии, поскольку относится к предмету исследования другого научного направления — уголовной политики. Наиболее близок к предмету политической криминологии третий выделенный Д. А. Шестаковым элемент — изучение преступной политики, т. е. преступной деятельности высших должностных лиц государства и иных субъектов политики.
П. А. Кабанов отметил, что к предмету политической криминологии относятся элементы, входящие в общую теорию криминологии, только проявляющиеся в политической сфере деятельности. Совокупность этих элементов позволяет сформулировать понятие политической криминологии как социально-правовой науки о политической преступности, причинах и условиях, ее детерминирующих, личности политических преступников, возможностях и методах предупредительного воздействия на нее. Политическая криминология как отрасль криминологии должна сочетать в себе теоретическое и научно-прикладное начало. Теоретическое начало политической криминологии проявляется в выдвижении гипотез, определении различных исследовательских подходов, разработке научных концепций, отражающих сущность политической преступности, ее причин и мер реагирования на нее. Прикладное начало политической криминологии дает возможность конкретным людям, учреждениям и организациям, осуществляющим социальный контроль за политической преступностью, овладевать постоянно совершенствующимися средствами предупреждения политических преступлений в их практическом применении. Эти два начала в политической криминологии взаимосвязаны. Учитывая негативную тенденцию политической преступности в современной России, важной практической задачей данной отрасли криминологии является поиск путей стабилизации политической преступности, уменьшения темпов ее роста и опасности. 
Доктор психол. наук, проф. Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры РФ В. Л. Васильев остановился на акмеологических проблемах криминологии. Он отметил, что когда слушает наших криминологов, его охватывает двойственное чувство. С одной стороны, увлекают блеск интеллекта, смелость выдвигаемых гипотез и теорий, полемическая заостренность и яркие метафоры. Однако, с другой стороны, не оставляет мысль, что параллельно с этим «праздничным» действием за окнами здания во всей стране нарастает вал преступности, обществу и государству угрожают насильственные, экономические, организованные ее формы и, наконец, терроризм. Наше законодательство, органы государственной власти и правоохранительная система оказались не подготовленными к сложным проблемам в области борьбы с преступностью, которые возникли в России в течение последнего десятилетия. Следует отметить, что в стране не было организованной на научной основе, по-настоящему компетентной профилактики преступности. Она подменялась основанным на двойном стандарте валом формальных представлений следователей и частных определений судов, которые выносились практически по любому делу.
Современная криминология могла бы внести существенный вклад в организацию борьбы с преступностью в нашей стране. Для этого необходимо поднять криминологическую и психологическую культуру законотворчества и правоохранительной деятельности. Законодательные акты при их подготовке должны проходить криминологическую экспертизу. В систему правоохранительной деятельности должна быть внедрена организованная на подлинно научной основе профилактика преступности. Особенно это касается профилактики подростковой и молодежной преступности, организации борьбы с преступными синдикатами и другими конгломерациями. Решение указанных вопросов потребует значительной психологической перестройки ученых-криминологов, формирования у них готовности к длительному сотрудничеству с правоохранительными органами и чувства ответственности за сделанные предложения и рекомендации. Криминологам необходимо сотрудничать с различными научными институтами, представляющими юридическую психологию, социологию, психиатрию и др. Следует развивать этические принципы деятельности криминолога, в основу которых может быть положен тезис из клятвы Гиппократа: «Не навреди!».
Кандидат юрид. наук, проф. Санкт-Петербургского университета МВД России С. Ф. Милюков счел необходимым оспорить некоторые положения доклада. В частности, вызывает сомнение обоснованность конструирования особого криминологического понятия преступления, отличного от того, которое дает уголовное законодательство. Это приведет к дальнейшему обособлению уголовного права и криминологии. А в уголовно-правовой науке и так сильны своего рода «сепаратистские» тенденции, выражающиеся в попытках перейти к чисто формальному определению преступления вне связи с его общественной опасностью. Как показывает история, это ведет к произволу власть имущих, маскируемому законодательным обрамлением.
Законодатель действительно способен создавать составы так называемых мнимых преступлений. На наш взгляд, вряд ли правомерно рассматривать в качестве примера псевдопреступления бродяжничество и попрошайничество. Эти деяния были наказуемы не только в советский период. Еще более жесткие меры к бродягам принимал российский законодатель в ХIХ в. Беспощадно уничтожались они в средневековье в Германии и Англии. Правящие классы, не проводя специальных криминологических исследований, прекрасно осознавали опасность люмпенов для государственных устоев. Такие люди, не связанные собственностью, семьей, не «посаженные» на определенное место, легко сплачивались, вооружались, вовлекали в свои ряды других недовольных (запорожская вольница, беглые на Волге и Дону).
В криминологии явно недостаточно изучена роль законодательства (прежде всего уголовного, но не только) как детерминанты преступного поведения. Между тем и в новом УК РФ немало норм, провоцирующих на преступление или создающих неоправданные льготы для наиболее опасных, в том числе организованных, преступников. Примером служит ч. 2 ст. 200 УК РФ, устанавливающая за обман потребителей, совершенный организованной группой, смехотворное наказание в виде лишения свободы до двух лет без конфискации имущества. Такой обман, между тем, не что иное, как частный случай особо квалифицированного мошенничества (ч. 3 ст. 159 УК РФ), наказуемого лишением свободы от 5 до 10 лет с возможной конфискацией имущества. 
С. Ф. Милюков не согласился с прозвучавшим на семинаре тезисом о преступности института смертной казни. Веским доводом, опровергающим основной аргумент аболиционистов об абсолютной ценности жизни любого человека, служит принятый в 1994 г. в штате Орегон (США) закон «Право умереть с достоинством». По этому закону, одобренному в ходе всеобщего референдума 51 % голосов, врач вправе умертвить тяжелобольного пациента по просьбе последнего. Оппозиции удалось на три года отсрочить вступление этого акта в силу. Однако генеральный прокурор США Джане Рино подтвердила ненаказуемость обрисованного поведения врача. Несмотря на протесты римской католической церкви, негативную позицию Б. Клинтона, подобный референдум готовится и в штате Мичиган, родине 72-летнего патологоанатома Д. Кеворкяна по прозвищу «Доктор Смерть», умертвившего уже около 100 больных. Не остановили «гуманную» деятельность этого медика и двукратные попытки правоохранительных органов привлечь его к уголовной ответственности за убийство. Можно представить, сколь легко, особенно в современных российских условиях, довести гражданина до состояния, когда он будет умолять «врача» исцелить его при помощи смерти. Получается, что на вершине так называемых общечеловеческих ценностей оказывается жизнь закоренелого преступника, уже убивавшего в прошлом и не исключающего этого в будущем. Даже его согласие понести заслуженную кару не в силах перебороть непоколебимо «милосердных» противников смертной казни.
Доктор юрид. наук,  проф. Санкт-Петербургского университета МВД России В. Н. Бурлаков остановился на некоторых проблемах, затронутых в процессе дискуссии. Он не согласился с утверждениями, что переживаемый отечественной криминологией кризис якобы связан с чрезмерной зависимостью ее от уголовного права, от доктрин прежних времен. Старые концепции устарели, новые пока не появились, но нужны, считает Я. И. Гилинский. Кто с этим спорит?! Но что же стоит за «сумасшедшими» теориями, о которых говорит Я. И. Гилинский? Обращение к системному анализу, синергетике, современному постмодернизму? Но чем они лучше тех, на которые опираются российские криминологи? Разве они доказали свою достоверность на примере применения их к осмыслению преступности и ее предупреждения в «заморских» странах? Опять, как и в прежние времена, нас призывают поверить в истинность если не «единственно правильной методологии», то современных западных подходов. Как и в религии, символом истины в новых откровениях «мировой криминологии» объявляется сама вера. 
Отрыв криминологии от уголовного права приведет, во-первых, к потере ею своего предмета. В этом плане симптоматично признание Я. И. Гилинского в сложности определения понятия преступности. Поэтому нужно поддержать позицию Д. А. Шестакова в том, что такое понятие необходимо и что в нем важное место по-прежнему принадлежит «преступному множеству», т. е. совокупности совершенных преступлений. Во-вторых, криминология лишится одной из своих функций, а именно функции криминологической критики уголовного права (Д. А. Шестаков), а само право — своего внутреннего цензора. Однако нельзя признать обоснованной критику, по которой закон, признающий смертную казнь в качестве уголовного наказания, объявляется преступным. Более половины стран мира сохраняют в своем законодательстве эту меру государственного принуждения, а международное право и общечеловеческие ценности не помешали продвинутым в этом направлении западным странам натовского альянса, отказавшимся от смертной казни в отношении преступников, применить ее в качестве наказания к целой стране (Югославии).
Вопрос о причинах преступности вряд ли утратил свою самостоятельность (Д. А. Шестаков). Мысль о том, что преступность не имеет собственных причин и что единственная ее причина — сам уголовный закон, (Я. И. Гилинский) — сюрреалистична. Если следовать такой логике, то нужно признать любой закон преступным, ибо он творит преступность. Последняя же является жертвой закона. Кроме того, не надо забывать, что закон — это отнюдь не всегда право.
Преступность представляет собой социальное поведение, нарушающее условия существования общества. Право выражает эти условия в императивной (публичное) или диспозитивной (частное) форме и представляет собой результат общественного согласия в оценке поведения, способствующего социальной сплоченности или порождающего социальную дезорганизацию. Таким образом, преступность и право производны от разных «причин» и поэтому не могут находиться между собой в прямой зависимости. Если исходить из того, что источником права является общественная воля (мораль и т. п.), а преступности — индивидуальная воля, то нужно признать причиной преступности противоречие между общественной и индивидуальной волей.
Отказ от познания причин преступности не означает простое следование логике социологического постулата: преступность — явление нормальное и потому неизбежное, а подводит к мысли, что обществом управляет стремление не к организации, а к хаосу. Эта мысль сегодня искушает многих. Но ведет ли она к свету? Означают ли такие рассуждения, что причины преступности только социальны? Корни преступности растут из противоречия между индивидуальностью сознания и общественностью бытия человека. Если бы он, человек, смог стать до конца существом общественным, то преступность как явление исчезла бы. Но путь врастания человека в общественную жизнь значительно короче, чем его животная жизнь, и он его до конца не прошел. В животном состоянии человек убивал, насиловал, грабил, но это поведение соответствовало естественным правилам выживания. С «приходом» человека в общество он такое поведение объявил преступлением, ибо оно противоречило общественному порядку (хотя и оставил такое поведение как законный способ решения вопросов публичной власти: применение силы во время войны, смертная казнь, конфискация имущества). Поэтому нелогично выводить причины преступности только из социальных противоречий. Нужно помнить, что человек, будучи стороной общественных отношений, несет в себе природный элемент таких противоречий, которые в силу этого биосоциальны, как и сама преступность.
Затронутые на семинаре вопросы обсуждали и другие участники. Кандидат юрид. наук, проф. Санкт-Петербургского университета МВД России В. Г. Павлов рассмотрел вопрос соотношения понятий «субъект преступления» и «личность преступника»; канд. юрид. наук Е. А. Костыря — криминальное насилие в сфере семьи; адъюнкт Д. Р. Усманова — проблемы криминофамилистики; студентка Ю. В. Рудницкая — компьютерную преступность.
Дискуссия показала, что «оглашать некрологи» в отношении криминологии рано, ей предстоит и далее развиваться, сохраняя свою актуальность в следующем веке.

В. Н. Бурлаков, доктор юридических наук, профессор Санкт-Петербургского университета МВД России;
Я. И. Гилинский, доктор юридических наук, профессор, заведующий сектором девиантологии Института социологии РАН;
Д. А. Шестаков, доктор юридических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета.

Источник: http://www.law.edu.ru/article/article.asp?articleID=150374