«Ответы на вопросы по философии права»

Политико-правовое учение Томаса Гоббса [Журнал "Правоведение"/1998/№ 4]
Козлихин И.Ю.

Томас Гоббс (1588—1679), сын сельского священника и выпускник Оксфорда, получивший ученую степень бакалавра искусств, всю свою жизнь посвятил науке — философии. Имея возможность остаться преподавать в университете, он предпочел место гувернера в семействе лорда Кавендиша, графа Девонширского.

Многие годы Гоббс провел в Париже, откуда наблюдал за событиями английской революции и где некоторое время наставлял в науках наследника английского престола — будущего короля Карла II Стюарта. Карл не забыл своего учителя и, когда вернулся на отцовский престол, назначил Гоббсу пенсию, обеспечившую философу безбедную жизнь. Однако этот факт не означает, что Гоббс придерживался традиционных монархических взглядов. При Якове II он испытал гонения: его обвиняли в ереси и атеизме. У Гоббса даже имелись основания опасаться за свою жизнь. К счастью все обошлось, и философ дожил до глубокой старости, скончавшись на 92-м году жизни.

К основным произведениям Гоббса относятся трилогия под общим названием «Основы философии» (ч. I «О теле» (1655), ч. II «О человеке» (1658), ч. III «О гражданине» (1641)) и «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» (1651).

 

Общефилософские взгляды

Т.Гоббс вошел в историю прежде всего как политический философ. Однако он, творивший в эпоху научной революции, не мог оставаться в стороне от решения общефилософских, мировоззренческих вопросов и стремился разрешить их в духе своего времени.

Гоббс родился через 45 лет после выхода в свет знаменитой книги Н.Коперника «О вращении небесных сфер» и был современником Ф.Бэкона, которому помогал в переводах на латынь; Г.Галилея, с которым встречался во Флоренции; М.Мерсенна и П.Гассенди, с которыми был дружен; Р.Декарта, на «Метафизические рассуждения» которого он написал «Возражения». Благодаря деятельности этих и многих других ученых складывалась новая эмпирическая наука. Знаменитое изречение Бэкона «знание — сила» стало лозунгом всей эпохи. Гоббс разделял его безоговорочно и неоднократно повторял на страницах своих книг.

Гоббс отрицательно, если не сказать враждебно, относился к античной и средневековой философии, полагая, что они не вели к истине, а лишь затуманивали, а то и извращали ее. Так, в посвящении первой части «Основ философии» графу Девонширскому Гоббс, отождествляя философию и науку, возникновение ее связывает с именами Н.Коперника, Г.Галилея, В.Гарвея, открывшего кровообращение, И.Кеплера, П.Гассенди, М.Мерсенна. Гоббс заключает, что «физика (т.е. философия природы. — И.К.) есть новое явление».1 Далее Гоббс переходит к оценке своего вклада в науку: «...философия общества и государства (Philosophia civilis) является еще более новой, она не старше (и я бросаю вызов своим недоброжелателям и завистникам, дабы они увидели, сколь немного они добились), чем написанная мною книга О гражданине» (1, 68). Предвидя возможные возражения, Гоббс античную философию, трактовавшую о «физике и государстве», называет фантастической концепцией, лишь внешне похожей на философию, а в сущности мошеннической и нечистоплотной. Средневековая философия также порочна, ибо она заимствовала из аристотелевской философии «множество неверных и неудачных положений» и, смешивая правила философии и религии, «возбудила в христианском мире бесчисленные споры о религии, которые привели к войнам» (1, 68—69).

Для того чтобы понять, какой должна быть «правильная» философия, следует определить ее предмет, метод и задачи.

Предмет философии, по Гоббсу, материален — это тела. «Телом является все то, что не зависит от нашего мышления и совпадает с какой-нибудь частью пространства, т. е. имеет с ней равную протяженность» (1, 141). Свойства тел познаются разумом. Поэтому все, не поддающееся рациональному познанию, из предмета философии исключается, т. е. исключается «всякое знание, имеющее своим источником божественное вдохновение, или откровение, потому что оно не приобретено нами при помощи разума» (1, 80). Итак, религия и наука не должны смешиваться. Это — принципиальное для Гоббса положение.

Сама же философия состоит из нескольких разделов в зависимости от особенностей тел, подлежащих познанию. «Философия, — пишет Гоббс, — распадается на две основные части. Всякий, кто приступает к изучению возникновения и свойств тел, сталкивается с двумя совершенно различными родами последних. Один из них охватывает предметы и явления, которые называются естественными, поскольку они являются продуктами природы; другой — предметы и явления, которые возникли благодаря человеческой воле, в силу договора и соглашения людей, и называются государством (civitas). Поэтому философия распадается на философиюестественную и философию гражданскую. Но так как, далее, для того чтобы познать свойства государства, необходимо предварительно изучить склонности, аффекты и нравы людей, то философию государства подразделяют на два отдела, первый из которых, трактующий о склонностях и нравах, называют этикой, а второй, исследующий гражданские обязанности, — политикой, или просто философией государства» (1, 80).

Все тела, и естественные и искусственные, имеют одну общую причину — движение, которое есть не более «чем оставление одного места и достижение другого» (1, 123). Поэтому онтология Гоббса, его учение о бытии, характеризуется как механистический материализм. В связи с этим становится понятным отношение философа к Богу, который является, по Гоббсу, первопричиной движения. В философии эта традиция, восходящая еще к античности, называется деизмом.

С точки зрения теории познания (гносеологии) Гоббс — сенсуалист (от лат. sensus — ощущение). Всякое знание черпается из ощущения или чувственного восприятия (1, 192; 2, 9—11). После окончания непосредственного воздействия предмета на органы чувств ощущение в ослабленном виде как представление сохраняется в памяти человека, и эта память, по Гоббсу, называется опытом, который, по сути, и является источником человеческого знания (2, 12). Для сохранения в памяти представлений о предметах и передачи знаний о них другим требуется их фиксация. Она происходит с помощью «меток» или «знаков», в качестве которых люди используют «имена», т. е. слова. Имена выбираются произвольно и поэтому не могут выражать сущность вещей, они — лишь знаки человеческих представлений о них. Таким образом, Гоббс продолжил традицию номинализма, сложившуюся в средневековой философии. Имена есть результат соглашения (конвенции) между людьми. Гоббс разрабатывает конвеционалистическую концепцию языка: человеческая речь есть «сочетание слов, установленных волей людей, для того чтобы обозначить ряд представлений о предметах, о которых мы думаем».

Польза от речи неоспорима. Без нее невозможно было бы познание окружающего мира, общение и обучение людей, немыслима была бы и какая-либо общественная организация: ведь благодаря речи «мы можем приказывать и получать приказания» (1, 234). Но речь может приводить и к отрицательным последствиям: из-за неправильного употребления имен люди часто заблуждаются; злоупотребляя речью, люди лгут, умышленно проповедуют ложные идеи «и тем самым подрывают предпосылки человеческого общения и мирного сосуществования людей» (1, 235). Поэтому очень важно правильно понимать значения слов, «ибо истина и ложь суть атрибуты речи, а не вещей» (2, 25), и правильно рассуждать. А правильное рассуждение Гоббс, поклонник математики, отождествляет с двумя умственными операциями: сложением и вычитанием. «Если арифметика учит нас сложению и вычитанию чисел, то геометрия учит нас тем же операциям в отношении линий и фигур (объемных и плоских), углов, пропорций, времен, степени, скорости, силы, мощности и т. п. Логика учит нас тому же самому в отношении последовательности слов, складывая вместе два имени, чтобы образовать суждение, и два суждения, чтобы образовать силлогизм, и много силлогизмов, чтобы составить доказательство. Из суммы же, или из заключения силлогизма, логики вычитают одно предложение, чтобы найти другое. Политики (witers of politics) складывают вместе договоры, чтобы найти обязанности людей, а законоведы складывают законы и факты, чтобы найти правильное и неправильное в действиях частных лиц. Одним словом, в отношении всякого предмета, в котором имеют место сложение и вычитание, может быть также и рассуждение, а там, где первые не имеют места, совершенно нечего делать и рассуждению» (2, 30—31). Разделение и сложение соответствуют аналитическому и синтетическому методам исследования, т. е. опытно-индуктивному и гипотетически-дедуктивному. Правильно рассуждая, мы можем познать причины и их следствия. Поэтому «философия есть познание, достигаемое посредством правильного рассуждения (per rectam ratiocinationem) и объясняющее действия, или явления, из познанных нами причин производящих оснований, и, наоборот, возможные производящие основания — из известных нам действий» (1, 74).

Знание само по себе весьма полезно, ибо оно — путь к силе и процветанию. Так, с физикой и геометрией связаны все технические усовершенствования, которыми успешно пользуются цивилизованные народы. «Пользу же философии морали (philosophia moralis) и философии государства (philosophia civilis), — пишет Гоббс, — можно оценить не столько по тем выгодам, которые обеспечивает их знание, сколько по тому ущербу, который наносит их незнание. Ибо корень всякого несчастья и всех зол, которые могут быть устранены человеческой изобретательностью, есть война, в особенности война гражданская... Гражданская война возможна только потому, что люди не знают причин войны и мира, ибо очень немногие занимались исследованием тех обязанностей, выполнение которых обеспечивает упрочение и сохранение мира, т. е. исследованием истинных законов гражданского общества» (1, 78). Гоббс берет на себя труд разъяснить людям истинные законы их существования и показать путь к благу, короче говоря, знание есть сила, ведущая к благу. Тут нельзя не вспомнить Сократа, представителя столь нелюбимой Гоббсом античной философии, — «знание есть добродетель».

 

Философия морали

Так как свойства государства, его смысл и предназначение объясняются, исходя из природы человека, то, как мы уже говорили, Гоббс философии государства предпосылает философию морали, или философию человека, толкующую о его склонностях и нравах. Гоббс принципиально не согласен с тем, что человек — существо общественное. Это — одно из заблуждений античной философии. Человек эгоистичен, подвержен разнообразным страстям и всегда преследует свою собственную выгоду и только на этих условиях вступает в отношения с другими. «Влечение» и «отвращение» — вот что движет человеком. То, к чему человек испытывает влечение, является добром, то, к чему питает отвращение, — злом. Но добро и зло относительны: «...так для наших врагов зло то, что для нас благо» (1, 239). Существует только одно бесспорно общее для всех благо — самосохранение. Жизнь и здоровье, таким образом, — благо, а смерть — зло.

Для доказательства этого положения Гоббс использует гипотезу естественного состояния. Его описанию посвящается раздел «Свобода» в книге «О гражданине» и заключительные главы раздела «О человеке» в «Левиафане». Жить вместе людей заставляет отнюдь не их общительная природа, коей не существует, но страх: «...все крупные и прочные людские сообщества берут свое начало не во взаимной доброжелательности, а во взаимном страхе людей» (1, 287).

Причина взаимного страха на первый взгляд парадоксальна — она заключается в природном равенстве людей. «Природа создала людей равными в отношении физических и умственных способностей...» (2, 93). Но природное равенство означает лишь то, что люди обладают равными возможностями друг против друга: каждый способен убить каждого. Равенство умственных способностей приводит к равенству надежд и желаний, а отсюда проистекает взаимное недоверие, ибо каждый является конкурентом каждого. «Самая распространенная причина, заставляющая людей взаимно желать зла друг другу, является результатом того, что одновременно множество людей стремятся к обладанию одной и той же вещью, однако чаще всего они не могут ни пользоваться одновременно этой вещью, ни разделить ее между собой. Следовательно, ее приходится отдавать сильнейшему, а кто будет сильнейшим, решит борьба» (1, 289). Эта борьба ведется на основании естественного права, по которому природа дала каждому право на все: право на выбор цели и право на выбор средств для ее достижения.

Царящее в естественном состоянии естественное право тождественно свободе. «Естественное право, — пишет Гоббс, — называемое обычно писателями jus naturale, есть свобода всякого человека использовать собственные силы по своему усмотрению для сохранения своей собственной природы, т.е. собственной жизни, и, следовательно, свобода делать все то, что, по его суждению, является наиболее подходящим для этого». А сама по себе свобода состоит лишь в отсутствии внешних препятствий для того, чтобы делать то, что человек считает полезным для себя (2, 98). Итак, по естественному праву люди равны и свободны, каждый обладает правом на все и каждый сам является судьей своих поступков. «Но такого рода всеобщее право на все оказалось совершенно бесполезным для людей. Ибо результат этого права по существу тот же самый, как если бы не было вообще никакого права. Ведь всякий о любой вещи мог сказать: это мое, он не мог тем не менее пользоваться ею из-за того, что ближний с равным правом и равной силой претендовал на нее же» (1, 291). Короче говоря, все естественное право сводится к тому, что «один по праву нападает, а другой по праву сопротивляется» (1, 291).

Господствует принцип «человек человеку волк», и идет война всех против всех. В условиях этой войны не существует понятия справедливого или несправедливого, мерилом поступков является польза. Война всех против всех могла бы идти бесконечно, если бы человек не боялся смерти как величайшего зла. Страх смерти стимулирует разум человека, заставляет его искать более надежные средства для сохранения жизни, кроме своих индивидуальных возможностей. В связи с этим разум человека формулирует естественные законы, некие требования истинного разума. «Естественный закон, lex naturalis, есть предписание, или найденное разумом (reason) общее правило, согласно которому человеку запрещается то, что пагубно для его жизни или лишает его средств к ее сохранению, и пренебрегать тем, что он считает наилучшим средством для сохранения жизни» (2, 98). Истинный разум требует от человека соблюдения своих обязанностей перед остальными людьми ради собственного самосохранения (1, 294). Поэтому-то различие между правом (jus) и законом (lex), по мнению Гоббса, заключается в том, что «право состоит в свободе делать или не делать», закон же «определяет и обязывает», поэтому в отношении одной и той же вещи обязательство (закон) и свобода (право) несовместимы (2, 98—99). Если естественное право — это царство свободы каждого, то естественные законы — это обязательства, накладываемые на каждого разумом каждого. Иными словами, право и закон, jus и lex, выступают как правомочие и обязанность. Сказанное вытекает из смысла естественных законов, сформулированных Гоббсом.

Поскольку первым из благ является самосохранение, то наиболее общее предписание истинного разума гласит: «всякий человек должен добиваться мира, если у него есть надежда достигнуть его; если же он не может достигнуть его, то он может использовать любые средства, дающие преимущество на войне». В первой части этого предписания содержится «первый и основной естественный закон, гласящий, что следует искать мира и следовать ему»; вторая его часть относится к естественному праву «защищать себя всеми возможными средствами» (2, 99). Первый естественный закон определяет цель — мир. Второй естественный закон определяет средства его достижения. «В случае согласия на то других человек должен согласиться отказаться от права на все вещи в той мере, в какой это необходимо в интересах мира и самозащиты, и довольствоваться такой степенью свободы по отношению к другим людям, которую он допустил бы у других людей по отношению к себе» (2, 99). В книге «О гражданине» этот закон сформулирован несколько иначе: «право всех на все не должно сохраняться, некоторые же отдельные права следует либо перенести на других, либо отказаться от них» (1, 295).

«Отказ от права» и «перенесение права» — важнейшие категории философии права Гоббса. «Отказ от права» означает отказ от права совершать какие-либо действия или «лишиться свободы препятствовать другому пользоваться выгодой от права на то же самое» (2, 100). Отказ от права совершается либо в форме простого отречения, когда получающий право не указывается, либо в форме перенесения права, когда право достается конкретному лицу. Самое главное заключается в том, что отказ от права в любой форме не может быть односторонним. «Когда человек переносит свое право или отрекается от него, то он это делает или ввиду какого-нибудь права, которое взамен переносится на него самого, или ради какого-нибудь другого блага, которое он надеется приобрести. В самом деле, такое отречение, или отчуждение, является добровольным актом, а целью добровольного акта всякого человека является какое-нибудь благо для себя» (2, 106—107). Отказ от права предполагает добровольность и взаимность и может произойти только по договору. Договором (contractus) называется «действие двух или более лиц, взаимно переносящих друг на друга свои права» (1, 297). Договоры могут заключаться только по обоюдному волеизъявлению, основываются на взаимном доверии и имеют в виду то или иное благо (2, 101). Поэтому договоры не могут требовать от одной из сторон невозможного: причинять вред себе, брать на себя вину, свидетельствовать против себя самого и близких и т.д. Получается, что основные принципы обязательственного права Гоббс относит к естественным законам. Он так и назвал соответствующую главу в «Гражданине» — «О законе природы применительно к договорам».

Третий естественный закон — справедливость, которая состоит в выполнении заключенных соглашений: сама справедливость проистекает из договора. «Ибо там, где не имело место предварительное заключение договора, не было перенесено никакое право и каждый человек имеет право на все и, следовательно, никакое действие не может быть несправедливым» (2, 110). Нарушение же договора является несправедливостью, т. е. нарушением права — injuria (1, 305). Исполняя договоры — поступая правомерно — человек одновременно поступает и разумно, ибо это соответствует интересам его безопасности. Ведь человек, нарушающий договоры, не может рассчитывать на помощь других и на принятие в сообщество.

Итак, в основе человеческого сообщества лежат договоры, которые порождают право, т. е. справедливость. Благодаря им появляются понятия правомерного, справедливого, правильного поведения и несправедливости — правонарушения. Иными словами, право у Гоббса, так же как и язык, носит конвенциальный характер.

Обращаясь к понятиям коммутативной (уравнивающей) и дистрибутивной (распределяющей) справедливости, введенным еще Аристотелем, Гоббс критикует общепринятое их толкование. Он соглашается с тем, что «справедливость есть своего рода равенство, состоящее в том, что, поскольку все люди от природы равны, никто не должен требовать себе права больше, чем он предоставляет другому» (1, 308). Вместе с тем в отличие от Аристотеля обе разновидности справедливости действуют в сфере гражданского оборота. Уравнивающая справедливость — это справедливость контрагента, исполняющего заключенные договоры; распределяющая — справедливость арбитра: его беспристрастность при определении права в каждом случае (2, 115—116).

Четвертый естественный закон — благодарность. Суть его заключается в том, что поскольку любое действие человека совершается ради его собственной выгоды, постольку любое благодеяние должно воздаваться благодарностью со стороны одариваемого. В противном случае одаривающий может счесть себя обиженным, что чревато возобновлением войны (2, 116—117).

Пятый естественный закон — взаимная уступчивость или любезность. Этот закон требует считаться с интересами других людей, приноравливаться к другим людям (2, 117).

Шестой естественный закон — легко прощать обиды — предписывает: «При наличии гарантии в отношении будущего человек должен прощать прошлые обиды тем, кто, проявляя раскаяние, желает этого. Ибо прощение есть дарование мира» (2, 117).

Седьмой естественный закон предписывает: «При отмщении (т. е. при воздавании злом за зло) люди должны сообразовываться не с размерами совершенного зла, а с размерами того блага, которое должно последовать за отмщением». Разъясняя этот закон, Гоббс пишет, что наказание — это не месть, оно имеет целью перевоспитание преступника и предостережение другим (2,118).

Восьмой естественный закон — против оскорбления: «Ни один человек не должен делом, словом, выражением лица или жестом высказывать презрение или ненависть к другому», ибо ненависть порождает жажду отмщения (2, 118).

Девятый естественный закон — против гордости: «Каждый человек должен признать других равными себе по природе». Этот закон проистекает из того факта, что люди считают себя равными и готовы вступить в мирный договор только на условиях равенства (2, 118).

Непосредственно с ним связан десятый естественный закон — против надменности: «При вступлении в мирный договор ни один человек не должен требовать предоставления себе какого-нибудь права, предоставить которое любому другому человеку он не согласился бы» (2, 119). Итак, девятый и десятый естественные законы постулируют принцип равенства.

Одиннадцатый естественный закон — беспристрастие: «Если человек уполномочен быть судьей в споре между двумя людьми, то естественный закон предписывает, чтобы он беспристрастно их рассудил» и воздал то, что ему принадлежит в соответствии с принципом распределяющей справедливости (2, 119—120).

Двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый естественные законы касаются вопросов общих и неделимых вещей с тем, чтобы исключить конфликты и по поводу пользования ими (2, 120).

Пятнадцатый естественный закон требует гарантии неприкосновенности посредникам мира (2, 120).

Шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый естественные законы касаются проблем судопроизводства: в случае возникновения спора тяждущие должны обратиться за его разрешением к третьей, лично не заинтересованной в исходе дела, стороне — арбитру, ибо никто не может быть судьей самого себя, и беспрекословно подчиниться его решению. Арбитр же должен решить два вопроса: вопрос факта, т.е. было или не было совершено то или иное действие (в этом случае необходим свидетель), и вопрос права, т.е. нарушает данное действие закон или нет (2, 120—121).

В «Гражданине» Гоббс добавляет еще один естественный закон — против пьянства. Поскольку естественный закон есть веление истинного разума, постольку соблюдать его способен «только тот, кто сохраняет способность к здравому суждению» (1, 314).

Естественные законы, сформулированные Гоббсом (причем предложенный им перечень — не исчерпывающий, все эти и иные законы охватываются известным положением «не делай другому того, чего ты не желал бы, чтобы было сделано по отношению к тебе»), — частью моральные, частью юридические — по сути являются принципами мирного разумного человеческого общения. Сам Гоббс называет эти законы моральными, а науку о них — истинной моральной философией. Естественные законы неизменны, вечны и известны каждому находящемуся в здравом уме человеку. Однако их исполнение в естественном состоянии не гарантировано, люди продолжают испытывать взаимное недоверие друг к другу, поэтому фактически справедливость, т.е. право, не может существовать. Слова «справедливое» и «несправедливое» приобретают смысл только тогда, когда появляется принудительная власть, гарантирующая справедливость. Поэтому в естественном состоянии естественные законы являются не более чем предписаниями, которые «суть заключения или теоремы» (2, 123). Превратить же их в законы в собственном смысле слова может только государство, способное обеспечить социальное принуждение. 

Философия государства. Происхождение государства

Всеобщий отказ от права на все может обеспечить мир только в том случае, если оно переносится на одно лицо, берущее на себя ответственность за мир и безопасность людей. Это единое лицо, обладающее властью над всеми, является искусственным телом, т.е. создаваемым людьми. Создание и сохранение этого искусственного тела, или искусственного человека, основывается на определенных правилах, соблюдение которых обязательно.

Создается государство в результате договора каждого с каждым, таким образом конструируется некая общая власть. «Это реальное единство, — пишет Гоббс, — воплощенное в одном лице посредством соглашения, заключенного каждым человеком с каждым другим таким образом, как если бы каждый сказал другому: я уполномочиваю этого человека или это собрание лиц и передаю ему мое право управлять собой при том условии, что ты таким же образом передашь ему свое право и санкционируешь все его действия.

Если это совершилось, то множество людей, объединенных таким образом в одном лице, называется государством, по-латыни — civitas. Таково рождение того великого Левиафана или, вернее (выражаясь более почтительно), того смертного Бога, которому мы под владычеством бессмертного Бога обязаны своим миром и своей защитой. Ибо благодаря полномочиям, отданным ему каждым отдельным человеком в государстве, указанный человек или собрание лиц пользуются такой огромной сосредоточенной в нем силой и властью, что внушаемый этой силой и властью страх делает этого человека или это собрание лиц способным направлять волю всех людей к внутреннему миру и к взаимной помощи против внешних врагов. В этом человеке или собрании лиц состоит сущность государства, которая нуждается в следующем определении: государство есть единое лицо, ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора между собой огромное множество людей, с тем чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты» (2, 133).

В «Гражданине» Гоббс кроме термина «civitas» использует также термины «гражданское общество» (societas civilis) и «гражданское лицо» (persona civilis), а в «Левиафане», кроме того, «Commonwealth» (общее благо) — английский аналог латинского слова «республика». Гоббс, различая понятия народа и толпы, отождествляет народ и государство: «Народ есть нечто единое, обладающее единой волей и способное на единое действие» (1, 395). Представляет же народ-государство суверен — носитель верховной власти, и именно он реализует все права, необходимые для поддержания мира и безопасности, он олицетворяет единство воли. В этом смысле понятия суверен и народ у Гоббса совпадают. Однако одновременно с народом, воля которого выражается сувереном, в каждом государстве продолжает существовать и толпа, масса (multitudo). Вот как это объясняет сам Гоббс: «Народ правит в каждом государстве, ибо и в монархическом государстве повелевает народ, потому что там воля народа выражается в воле одного человека. Масса (multitudo) же — это граждане, т.е. подданные. При демократии и аристократии граждане — это масса, но собрание (curia) — это уже народ. И при монархии подданные — это толпа, а, как это ни парадоксально, царь есть народ» (1, 395). Поэтому для Гоббса государство, по сути, представляет собой систему отношений между сувереном (народом), носителем абсолютной власти, и массой — подданными, обязанными беспрекословным подчинением.

Доказывая абсолютность власти суверена, Гоббс использует приемы столь нелюбимой и даже презираемой им схоластики (сказанное заметно и в вышеприведенной цитате): он стремится к созданию логических аксиом. Во-первых, суверен не является стороной договора, он как бы милостиво принимает переносимые на него права. Поэтому положение естественного закона «договоры должны соблюдаться» на него не распространяется и он не может иметь каких-либо обязательств по отношению к подданным. Во-вторых, люди, заключив договор, условились считать все действия суверена своими. А так как никто не может совершить несправедливость по отношению к себе самому, то все действия суверена справедливы. В-третьих, все оставшиеся в меньшинстве при заключении договора продолжают пребывать в естественном состоянии войны всех против всех. Поэтому каждого из них можно убить, не нарушая справедливости.

В связи с этим суверен не только совершенно безответствен перед подданными, но даже не может ими осуждаться. Суверен обладает всей полнотой власти, необходимой для обеспечения мира. Он законодательствует, судит, наказывает и награждает, назначает всех должностных лиц, объявляет войну и заключает мир, определяет, какие учения полезны, а какие вредны для государства, и т.д. Вообще все, что делает суверен, он делает по праву, т.е. на основании договора, и только он определяет, что справедливо, а что нет, что есть добро, а что есть зло. 

Формы правления

При классификации форм правления Гоббс следует античной традиции с одним принципиальным исключением — неправильных форм быть не может. «Неправильные» формы — не более, чем отрицательные наименования монархии, аристократии, демократии, и выражают лишь мнение говорящего. «Те, кто испытал обиду при монархии, именуют ее тиранией, а те, кто не доволен аристократией, называют ее олигархией. Точно так же те, кому причинено было огорчение при демократии, называют ее анархией» (2, 144), что никоим образом не сказывается на природе этих форм.

Итак, если верховная власть принадлежит одному — перед нами монархия, если нескольким — аристократия, если большинству — демократия. Все три формы при соблюдении принципа абсолютности власти имеют право на существование. Однако одна из них — монархия, все же наиболее целесообразна. Дело совсем не в том, что земная власть должна быть создана по образцу небесной: один Бог на небе — один правитель на земле. Хотя Гоббс и называет государство смертным Богом, подчеркивая бесспорные преимущества, которые дает жизнь в государстве сравнительно с естественным состоянием, он отнюдь не обожествляет людей, стоящих у власти. Они столь же порочны, как и все остальные. Преимущества монархии Гоббс выводит, сравнивая ее с иными формами правления и анализируя «неудобства» власти как таковой.

Монархия наиболее предпочтительна, во-первых, потому, что при этой форме правления чаще всего происходит совпадение интересов суверена и подданных. Ведь «богатство, могущество и слава монархов обусловлены богатством, силой и репутацией его подданных» (2, 146). А что касается демократии и аристократии, то там «личное благополучие лиц продажных и честолюбивых (т.е. тех, кто находится у власти. — И.К.) обеспечивается не столько общественным процветанием, сколько чаще всего вероломным советом, предательством или гражданской войной» (2, 146).

Во-вторых, даже если монарх захочет увеличить богатства «своих детей, родственников, фаворитов и даже просто льстецов», то с этим подданные еще могут мириться, ибо у одного человека их не может быть слишком много. При аристократии, и особенно при демократии, существует огромное количество демагогов «и с каждым днем прибывают все новые, столько же тех, кто хочет обогатить своих деток, родственников, друзей и подхалимов», а это невозможно без притеснения граждан (1, 377).

В-третьих, люди всегда испытывают страх перед безответственностью верховной власти. Суверен может подвергнуть любого любому наказанию не только за конкретное правонарушение, «но и в гневе по собственному произволу убить ни в чем не повинных граждан, ничем не нарушивших закон». Однако эта опасность увеличивается пропорционально числу правящих. В монархии, чтобы жить в безопасности, достаточно не попадаться на глаза монарху и жить незаметно (1, 377—378).

В-четвертых, в монархии решения принимаются быстрее и они, как правило, более обдуманны. В собраниях всегда говорятся пылкие и часто бессмысленные речи, там невозможно сохранить никакой тайны, сталкиваются различные мнения, рождаются противоборствующие партии и т.п. (2, 146—147). Короче говоря, монархия обладает всеми недостатками, свойственными власти вообще, но в наименьшей степени в сравнении с другими формами правления.

Недостатки суверенной власти ни в коем случае не должны порождать мнения о возможности ее ограничения. Такие мнения порочны, преступны и абсурдны. «И хотя люди могут воображать, — пишет Гоббс, — что такая неограниченная власть должна вести ко многим дурным последствиям, однако отсутствие таковой власти, а именно беспрестанная война всех против всех, ведет к значительно худшим последствиям. Состояние человека в этой жизни никогда не будет свободно от невзгод, но наибольшие невзгоды, которые имеют место в каком-либо государстве, всегда проистекают из неповиновения подданных и из-за нарушения договоров, от которых государства берут свое начало. А если кто-либо, полагая, что верховная власть слишком обширна, пожелает ограничить ее, то он должен будет подчиниться власти, могущей ее ограничить, т.е. признать над собой бульшую власть» (2, 162). 

Структура государства

Материя государства — это люди, которые должны быть структурированы определенным образом. В структуру государства, понимаемого в данном случае как объединение людей, подчиненных единой власти, входят так называемые подвластные группы. «Под группой людей, — пишет Гоббс, — я подразумеваю известное число людей, объединенных общим интересом или общим делом». Гоббс предлагает своеобразную теорию групп применительно к раннему буржуазному обществу. Он подразделяет все группы, во-первых, на упорядоченные, те, в которых «один человек или собрание людей выступают в качестве представителя всей группы», и неупорядоченные, где нет такого представителя; во-вторых, на политические, создаваемые «на основе полномочий, данных им верховной властью государства», и частные, «образованные самими подданными»; в-третьих, на законные и противозаконные (1, 174).

Политические группы всегда законны, ибо санкционированы верховной властью и упорядочены. К ним Гоббс относит органы самоуправления колоний, торговые корпорации, собрания представителей народа, созванные по решению верховной власти для дачи советов (Гоббс не употребляет слово «парламент», ибо парламент претендует не на дачу советов, а на законодательную функцию).

Частной упорядоченной и законной группой является семья. Частные упорядоченные противозаконные — это различные группы преступников, существующие в любом государстве. Неупорядоченными могут быть только частные группы — простые скопления людей. Они могут быть как законными, так и противозаконными в зависимости от целей, которые ставят, и средств, которые используют (1, 174—186). Все группы Гоббс сравнивает с частями человеческого тела: ведь государство — искусственный человек. «Законные — с мускулами, незаконные — с опухолями» (1, 186). Кроме групп, частями государства являются и различные служащие, которых он сравнивает с нервами и сухожилиями (губернаторы, наместники, вице-короли и т.д.), с органами человеческого голоса (судьи), с руками (полиция) (1, 187—190). Продолжая уподоблять государство живому организму, т.е. следуя органической теории, Гоббс называет деньги кровью государства (1, 195—196), советников — памятью (1, 196), колонии — потомством или детьми государства (1, 196—197). Государство как живой организм может болеть и умирать. 

Причины гибели государства и обязанности суверена

Люди являются материалом, творцами и распорядителями государств (1, 250). Они создают государство и они же губят его, если руководствуются неправильными принципами. Первая причина гибели государств — недостаточность абсолютной власти. В этом случае суверен просто неспособен выполнять свои обязанности по поддержанию мира и безопасности (2, 250—251). Вторая причина — распространение вредных для государства учений. Это, во-первых, учение о том, что люди должны в своем поведении руководствоваться совестью. Но ведь совесть у людей различна, и если каждый будет ею руководствоваться, то начнется смута в государстве, поэтому руководствоваться следует законом, который является «совестью государства». Во-вторых, учение о том, что суверен подчинен гражданским законам. Это совершенно нелепое убеждение, потому что если суверен подчинен кому-либо или чему-либо, то он перестает быть сувереном; в-третьих, учение об абсолютном праве собственности подданных. Но собственность создается исключительно государством и означает только то, что каждый подданный обладает правом собственности, «исключающим право всякого другого подданного», в противном случае у государства не было бы возможности собирать налоги, а недостаток денежных средств также ведет к гибели государства. В-четвертых, учение о делимости верховной власти, которое противоречит ее сути, ибо верховная власть — душа государства, а душа неделима. Делить власть — «значит разрушать ее, так как разделенные власти взаимно уничтожают друг друга». Не могут в государстве существовать и две взаимно неподчиненные власти: светская и духовная, ибо не могут одновременно существовать две души. В-пятых, преступно мнение о возможности тираноубийства. Ведь тираном или монархом человек называет суверена в зависимости от своего мнения, которое не может иметь общего значения.

Кроме того, вредно для государства, когда большие финансовые средства концентрируются в руках частных лиц; когда отдельные лица слишком популярны (они могут начать претендовать на власть); вредна чрезмерная величина одного города, который может противопоставить себя всему государству.

Задача суверена — не допустить распада государства, однако обязанности его гораздо шире и разнообразнее. Они проистекают из смысла договора об образовании государства, и за их исполнение суверен отвечает перед Богом. Первейшая из таких обязанностей — достижение блага подданных. «Под благом (salus) же, — считает Гоббс, — следует понимать не только просто сохранение жизни, какой бы она ни была, но, насколько это возможно, счастливой жизни» (2, 402).

Все блага Гоббс делит на четыре категории: «первая — защита от внешних врагов, вторая — сохранение внутреннего мира, третья — обогащение в пределах, не угрожающих общественной безопасности, четвертая — свобода, не причиняющая вреда другим» (1, 403).

Защита от внешних врагов требует от суверена постоянно, еще до того, как возникнет внешняя опасность, поддерживать армию в состоянии боевой готовности, т.е. «иметь наготове воинов, оружие, флот, не говоря о денежных средствах», и знать намерения врага, для чего использовать лазутчиков, «которые столь же необходимы для блага государства, как луч света для человека» (1, 403).

Сохранение внутреннего мира — задача более многогранная. Во-первых, суверен должен поддерживать абсолютность своей власти: он не может отказаться ни от одного из своих прав, которые по сути превращаются в его обязанности. Во-вторых, что на первый взгляд противоречит всем предшествующим рассуждениям Гоббса, — опираться необходимо не на страх народа, а на его просвещение, т.е. бороться с ложными учениями. «А основы этих прав (прав суверена. — И.К.), — пишет Гоббс, — тем более необходимо старательно и правильно разъяснять, потому что они не могут быть поддержаны ни гражданским законом, ни страхом законного наказания… А если люди не знают своей естественной обязанности, то они не могут знать и права суверена на составление закона» (2, 261). Иными словами, суверен должен добиваться сознательного подчинения, обеспечивать легитимность своей власти. В-третьих, суверен должен поддерживать равенство между подданными, которое заключается в том, чтобы «справедливость была в одинаковой мере соблюдена по отношению к людям всех состояний, т.е. чтобы как богатые и высокопоставленные, так и бедные и незаметные люди могли одинаково найти управу против чинимых им обид, и знатный человек, учиняя насилие, нанося бесчестье или какую-нибудь обиду человеку низшего состояния, имел бы не бульшую надежду на безнаказанность, чем человек низкого состояния, совершивший то же самое по отношению к знатному человеку» (2, 268). Здесь Гоббс постулирует принцип равенства перед законом и судом. Кроме того, он настаивает на равномерности налогообложения.

Третья категория блага — обогащение. Гоббс полагает, что «для благосостояния граждан необходимо две вещи — труд и бережливость» (1, 408—409), поэтому суверен должен, поощряя их, запрещать безделье и расточительство.

Проблему свободы как гражданского блага мы рассмотрим в рамках учения Гоббса о праве и законе. 

Философия права

Философия права Гоббса частью входит в моральную философию, где рассматриваются естественные законы, частью в философию государства, где анализируются гражданские позитивные законы. При этом естественные и гражданские законы нераздельно связаны между собой.

Издание законов — исключительная и важнейшая функция суверена. Закон есть приказ суверена, обращенный к подданным и предполагающий наказание за его нарушение. Но любой ли приказ можно считать законом? Позитивные законы — это те правила, «которые государство устно, письменно или при помощи других достаточно ясных знаков своей воли предписало ему (подданному. — И.К.), дабы он пользовался ими для различения между правильным и неправильным, т.е. между тем, что согласуется, и тем, что не согласуется с правилом» (2, 200).

Эти правила, чтобы получить статус законов, должны отвечать ряду формальных признаков: закон создается исключительно сувереном, он должен быть обнародован и понятен, сформулирован «кратко, по возможности более точно и выразительно» (2, 271), исполним и, наконец, не может иметь обратной силы» (2, 228—229).

Важно и само содержание закона. Законы — это «правила о собственности (или о твоем и моем), о добре и зле, справедливом и несправедливом в человеческих действиях» (2, 139). Собственность, полагает Гоббс, начинается только с появлением государства и позитивных законов. Суть собственности как категории юридической состоит в том, что «вещь принадлежит тебе в такой мере, что все остальные не имеют права помешать тебе в любое время пользоваться ею и извлекать прибыль» (1, 417). Только с появлением собственности приобретает смысл и понятие справедливости, ибо «справедливость есть неизменная воля давать каждому человеку его собственное» (2, 110). И лишь после этого все частные представления о справедливости и несправедливости, добре и зле перестают иметь какое-либо значение.

Однако здесь возникает вопрос о соотношении естественных законов и законов гражданских. Из сказанного выше может создаться впечатление, что в государственно-организованном обществе естественные законы теряют всякий смысл. Ведь они — не более, чем некие теоремы разума, которые могут войти в содержание позитивного закона или нет в соответствии с волей суверена. Однако, судя по всему, Гоббс даже не допускает мысли, что естественные законы будут игнорироваться законодателем. Он не противопоставляет, а, напротив, постоянно подчеркивает единство естественного и позитивного закона. Последний должен санкционировать, конкретизировать естественные законы и устанавливать наказания за их нарушения. Естественные законы запрещают людям всяческую несправедливость: кражи, убийства, прелюбодеяния и т.д., «но что именно для гражданина должно считаться кражей, убийством, прелюбодеянием, наконец, вообще несправедливостью (противоправным деянием), определяется не естественным, а гражданским законом» (1, 343). Более того, естественный и позитивный закон — не два закона, а две части одного, «из которых одна (писаная часть) называется гражданским законом, другая (неписаная) — естественным» (2, 207).

Естественный закон продолжает существовать в государственном организованном обществе. Ведь позитивным законом невозможно урегулировать все отношения, предусмотреть все возможные тяжбы. Поэтому граждане в тех случаях, когда позитивный закон молчит, должны руководствоваться здравым разумом, т.е. естественным законом. Но окончательное решение все равно принадлежит суверену, вернее, назначенному им судье.

Роль судьи в применении права активна и самостоятельна (что выражало реальное положение судьи в системе английского общего права). Решая споры, судья толкует закон применительно к каждому конкретному случаю, исходя из того, что и естественный и гражданский закон олицетворяют справедливость одного рода, требующую воздавать равным за равное (1, 421). «В самом деле, — пишет Гоббс, — в акте правосудия судья лишь соображает, соответствует ли требование истца естественному разуму и справедливости, и его постановление есть поэтому толкование естественного закона». А так как эта процедура производится судьей от имени суверена, то его решение становится гражданским законом «для тяжущих сторон» (2, 214—215).

Требует толкования и позитивный закон. Ведь природа его состоит не в букве, а в смысле, который и необходимо выяснить судье, принимая во внимание прежде всего то, что намерение законодателя всегда совпадает со справедливостью (2, 317). При этом судья должен быть совершенно свободен от каких-либо влияний, в том числе и со стороны самого суверена. «Каждый судья поставлен для того, чтобы решать, что есть право и что есть не право, а не для того, чтобы решать, что удобно и что не удобно для государства» (2, 218). При этом и суверен, и судья могут ошибаться в своем понимании справедливости. Поэтому Гоббс выступает против обязательности судебного прецедента. «Судебные прецеденты не могут делать законным неразумное решение или освободить данного судью от заботы найти то, что справедливо (в подлежащем его решению случае), исходя из принципов собственного естественного разума» (2, 215). Получается, что, с одной стороны, справедливость определяется позитивным законом (в том числе и судебным решением), но с другой — сам закон должен ей соответствовать, что презюмируется как данность. Сам Гоббс пишет: «Под хорошим законом я разумею справедливый закон, ибо никакой закон не может быть несправедлив» (2, 270).

Чтобы разрешить это противоречие, гоббсовской философии надо вновь обратиться к проблеме соотношения права и закона, т.е. к соотношению свободы и обязанности. Гоббс, как мы знаем, противопоставляет право и закон как свободу и обязательство, как свободу и узы. Jus u lex, таким образом, противопоставляемые и даже взаимоисключающие явления, но тогда какую свободу Гоббс считает благом и вменяет в обязанность суверену ее поддержание?

Царящая в естественном состоянии свобода ограничивается естественным, божественным законом и, наконец, гражданским (1, 415). Ограничивается, но не исключается вообще. Во-первых, свобода проистекает из условий договора об образовании государства, цель которого — сохранение жизни и здоровья подданных, последние свободны защищать всеми силами указанные ценности, что не исключает права и обязанности суверена назначать наказания вплоть до смертной казни (2, 165). Во-вторых, из умолчания закона (2, 170). Например, как полагает Гоббс, «это — свобода покупать и продавать или иным образом заключать договоры друг с другом, выбирать свое место жительства, пищу, образ жизни, наставлять детей по своему собственному усмотрению и т.д.» (2, 165). Гоббсу не приходит в голову мысль о том, что суверен может захотеть вмешиваться в частную жизнь своих подданных. Вообще, законов не должно быть слишком много. «Если бы граждане ничего не делали без приказания законов, то они впали бы в апатию, но если бы они поступали вопреки законам во всем, то государство бы разрушилось» (1, 409). Обе крайности опасны. Необходимо найти меру свободы, которая определяется благом граждан и государства. «Поэтому более всего противоречит долгу тех, кто повелевает и обладает властью устанавливать большее число законов, чем это необходимо для блага государства и граждан» (1, 410).

Свобода проистекает и из самого позитивного закона, который не устанавливает свободу, а оговаривает ее (1, 415), т.е. закон устанавливает обязанность одних и право других. «К свободе... принадлежит и возможность для каждого пользоваться правами, предоставленными ему законом», что возможно только при наличии беспристрастного суда (1, 416).

Наконец, со свободой граждан связано и применение наказания, предполагающееся при нарушении каждого закона. Наказание не нарушает свободу в тех случаях, когда оно определено до совершения деяния и имеет в виду не кару преступника, а его перевоспитание и общее благо, когда при вынесении приговора учитываются смягчающие и отягчающие вину обстоятельства, а также в ряде случаев вообще исключающие ее (1, 421—427; 2, 225—241).

Итак, свобода состоит в том, чтобы подчиняться справедливым, общим для всех законам, по своему усмотрению делать все то, что законом не запрещено, и не опасаться быть подвергнутым несправедливому наказанию. Иными словами, Гоббс отстаивает идею правовой свободы, ставшую основной в классическом либерализме.

* * *

Политическая философия Т.Гоббса весьма противоречива. В ней переплелись и этатические, и либеральные мотивы. Но так или иначе, Гоббс отразил насущную потребность гражданского общества в установлении порядка, превратив государство в его инструмент. «Левиафан» Гоббса призван обеспечить нормальную жизнь гражданского общества. Ошибка же его — в том, что он, прекрасно поняв природу права и правовой свободы, полагал возможным поддерживать право неправовыми средствами. Ошибка эта, однако, извинительна. Судьба Гоббса сложилась так, что ему пришлось мыслить в терминах чрезвычайного положения, которое он абсолютизировал, связав войну всех против всех с проявлением природных естественных начал. Вместе с тем Гоббс был прав в том, что в условиях общественного хаоса право «умирает». Право стабилизирует и упорядочивает общественную жизнь, но для того чтобы оно было способно выполнять эту функцию, обществу необходимо придать некий изначальный уровень стабильности, сконцентрировав право на насилие в одном месте, в руках государства.

* Доктор юридических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета.

1 Гоббс Т. Соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 1. С. 68. — Далее ссылки на это издание будут даваться в самом тексте; первая цифра означает том, вторая — страницу.

Источник: http://www.law.edu.ru/article/article.asp?articleID=147118