«Ответы на вопросы по теории государства и права»

О праве в объективном и субъективном смысле: гносеологический аспект [Журнал "Правоведение"/1999/№ 4]
Матузов Н.И.

Известно, что логико-понятийный аппарат правовой науки крайне формализован, традиционен, архаичен (юриспруденция — одна из древнейших областей знаний), изобилует разного рода условностями, допусками, аналогиями и иносказаниями (к примеру, «фикции»). Лексико-семантические приемы, теоретические конструкции данного аппарата, как правило, неясны, имеют переносный смысл, малопонятны «простым смертным» и поэтому требуют обстоятельного толкования, которое, в свою очередь, представляет собой целое искусство — герменевтику. Многие из употребляемых в правоведении метафор, сравнений и определений вызывают недоумение с точки зрения обычных житейских представлений (скажем, «положительный ущерб», «квалифицированное убийство», «правовая материя», «правовая энергия», «контрагент» и др.). Но такова специфика данной науки, и с этим приходится считаться как с неизбежностью. По мнению А. Ф. Черданцева, «метафористические и метонимические выражения в языке права выступают как своеобразные средства юридической техники, преследующие цель законодательной экономии».1 «Метонимия» в переводе с греческого — замена одного слова или выражения другим, схожим по значению (например, «театр рукоплескал» вместо «публика рукоплескала»).
Специалисты легко ориентируются в подобных терминологических «дебрях», прекрасно понимая друг друга и мысль законодателя, хотя и у них нередко возникают жаркие «споры о словах», что, в принципе, полезно. Словарный запас составляет системно-концептуальную базу правовой науки, понятийный арсенал которой чрезвычайно богат и разнообразен. В последнее время он пополнился новыми («рыночными»), главным образом заимствованного происхождения, понятиями из финансово-экономической, управленческой и даже криминальной сферы: «лизинг», «секвестр», «дефолт», «тренинг», «мониторинг», «трансферт», «маркетинг», «тендер», «менеджмент», «импичмент», «холдинг», «брокер», «киллер», «дилер» и пр. Французский философ Декарт писал: «Употребляйте правильно слова и вы избавите мир от половины недоразумений», а его соотечественник Вольтер предупреждал своего собеседника: «Прежде чем спорить, давайте договоримся о терминах». Разумные советы.
Приведенные суждения полностью относятся и к интерпретации категорий, обозначенных в названии данной статьи, которые также требуют строгой научной точности и корректности. Не случайно вокруг них издавна велась и до сих пор ведется непрерывная полемика ученых-правоведов. Между тем эти категории исключительно важны для понимания многих других насущных проблем правоведения.
Ни один грамотный юрист никогда не спутает понятия права в объективном и субъективном смысле. Профессионал без труда объяснит, что конкретно имеется в виду под словом «право» в той или иной ситуации, в том или ином контексте. Да и рядовые граждане, не вдаваясь в теорию и не прибегая к «мудреным» терминам, интуитивно различают указанные понятия в практической жизни. В одних случаях субъект говорит: «право мне позволяет, разрешает, гарантирует; оно меня охраняет, защищает, определяет границы свободы, рамки правомерного и неправомерного» (право в объективном смысле); в других он утверждает: «я имею право», «мне принадлежит право», «я вправе совершать те или иные действия, требовать соответствующего поведения от других, предъявлять судебные иски» и т. д., очерчивая тем самым круг своих юридических прерогатив (право в субъективном смысле). На такой утилитарно-бытовой ход рассуждений не раз обращалось внимание в отечественной и зарубежной литературе.
Трудность, однако, состоит в том, что два разных явления обозначаются одним словом — «право». Этот дуализм и сбивает с толку, затрудняет восприятие реальности. Перед нами слово-омоним (в переводе с греческого «омонимы» — термины, имеющие одинаковое звучание, но разное значение). Несомненно, лучше было бы обозначать два разных понятия (право как норму закона и право как возможность определенного лица действовать или пользоваться каким-то благом) различными терминами. В некоторых иностранных языках, как отмечают исследователи (Н. Г. Александров, Н. В. Витрук, Л. С. Явич и др.), это так и есть, например, в грузинском — «самартали» и «уфплеба», в английском — «law» и «right». В других же языках, как и в русском, указанные правовые явления выражаются одним термином (во французском — «droit», в итальянском — «diritto», в немецком — «Recht»), что обязывает в каждом конкретном случае уточнять, в каком смысле употреблен термин «право». В русском языке также нет слова, которое бы обозначало явление, именуемое «субъективное право». Уяснению понятий помогают эпитеты «объективное» и «субъективное». Ничего не поделаешь, «каждая наука имеет свой “птичий язык”, степень совершенства которого определяется уровнем развития самой науки».2
Суть двух значений права проста: совокупность юридических норм, выраженных (внешне объективированных) в соответствующих актах государства (законы, кодексы, конституции, указы, постановления и т. д.), — это право в объективном смысле, или просто объективное право; система прав, свобод и обязанностей граждан, закрепленных в действующем законодательстве или вытекающих из многочисленных правоотношений, а также присущих индивиду от рождения, составляет право в субъективном смысле, или субъективное право. При этом в объективное право входят также судебный прецедент, правовой обычай и нормативные договоры, а в субъективное право — законные интересы.
Единичная правовая норма есть установленное либо санкционированное государством общеобязательное, формально определенное правило поведения. Единичное субъективное право есть гарантированные законом вид и мера возможного (дозволенного, разрешенного, допустимого) поведения. Принято считать, что субъективное право вытекает из объективного, а не наоборот. Только естественные права, как уже отмечено, — не от власти и не от закона, а от природы. Но и эти права власть, государство обязаны уважать и защищать, в том числе и посредством закрепления их в объективном праве. Так что и здесь связь между естественным и позитивным (объективным) правом прослеживается весьма четко.
Различие между правом в объективном и субъективном смысле сложилось в науке давно, оно проводилось еще в римской юриспруденции, а затем в последующих правовых системах как на европейском континенте, так и в США. Наибольшее развитие и обоснование эта концепция получила, в частности, в немецкой юриспруденции XIX в., а также в трудах русских дореволюционных правоведов. Собственно, идея двух видов права заложена в естественно-правовой доктрине. Однако существование понятий права в объективном и субъективном смысле всегда порождало у юристов споры, являясь зачастую причиной различного понимания и решения многих других правовых проблем. Так, Г. Ф. Шершеневич писал, что «уже на пороге исследования понятия о субъективном праве мы сталкиваемся с решительным его отрицанием», хотя сам он считал это отрицание «не более как протестом против слова, а не означаемой им сущности».3
Отдельные попытки отвергнуть категорию субъективного права предпринимались одно время и в советский период. Эта категория была объявлена «устаревшей и ненужной в науке, методологически неверной», «не соответствующей социалистическим отношениям», а в сохранении ее усматривалось «влияние буржуазной юриспруденции».4 В некоторых учебниках по теории государства и права 50-х годов термин «субъективное право» даже не фигурировал, он обычно заменялся на слово «правомочие».
Однако в дальнейшем эти нигилистические тенденции поддержки не получили. В противовес им С. Ф. Кечекьян справедливо подчеркивал: «Субъективное право, то есть право отдельных лиц, составляет совершенно необходимое понятие правовой системы и правовой науки».5 Такого же мнения придерживался А. А. Пионтковский: «Субъективное право не есть устарелое или ненужное для советского права понятие; наоборот, оно приобретает сейчас свое действительное и полновесное значение».6 Еще раньше в журнале «Советское государство и право» в одной из редакционных статей говорилось: «Следует признать глубокую ошибочность попыток “ликвидировать” самую категорию субъективного права под флагом якобы борьбы с влиянием “буржуазной юриспруденции».7 Тем самым давалась общая установка, ориентир. Напомним, что это был период «хрущевской оттепели», когда отношение к правам отдельной личности стало постепенно меняться. М. С. Строгович обратил тогда внимание на то, что несомненным достижением юридической науки в данном вопросе является выдвижение и обоснование положения о том, что защита прав и законных интересов граждан есть самостоятельная функция Советского государства.
«Отмена» понятия субъективного права обосновывалась также нечеткостью, двусмысленностью самого термина «субъективное право», вызывающего различное толкование даже среди юристов. В обыденное же сознание он тем более вносит сумятицу, ибо любой неискушенный гражданин может вполне резонно заметить: «Про всякие права слышал, многими сам обладаю, но о каких-то “субъективных” представления не имею». Вносились поэтому предложения заменить «злополучный» термин другим или отказаться от него вовсе. Однако этот довод явно несостоятелен, поскольку тогда каждой науке пришлось бы отказываться от стиля, от своего «птичьего языка», изгонять непонятные или просто «неугодные» термины. Ясно, что подобный остракизм — нонсенс.
В связи с рассмотрением указанных выше этимологических аспектов необходимо оговориться, что понятия объективного и субъективного права не следует путать с проблемой объективного и субъективного в праве. Это разные вопросы, хотя и взаимосвязанные. В последнем случае имеется в виду соотношение объективных и субъективных факторов, причин, условий, оказывающих влияние на процессы формирования и действия права как социального явления. Иными словами, перед нами чисто философская, «истматовская» проблема. Она широко обсуждалась у нас (в порядке дискуссии) в 60–70-е годы на страницах журнала «Правоведение».8
В ходе дискуссии ее участники сошлись во мнении, что объективные и субъективные факторы в праве, правотворчестве, правовом регулировании —важное самостоятельное научное направление, требующее глубокой теоретической разработки применительно к каждому конкретному этапу развития общества. Что касается категорий «объективное право» и «субъективное право», то они представляют собой условные фразеологические понятия (выражения, словосочетания), принятые в мировой юридической науке и практике. Их связь с философскими понятиями объективного и субъективного весьма опосредованная и относительная.9 Это не философский аспект, а главным образом логико-понятийный, гносеологический, касающийся происхождения указанных понятий, процесса их образования, содержания, природы, онтологического статуса, методологии исследования. Он рассматривается под иным углом зрения, иным ракурсом, хотя определенные элементы философии, и в частности теории познания, в нем все же присутствуют, как и во многих других юридических институтах и понятиях.
Термин «право» многозначен. Он не всегда и не всеми употребляется в одном и том же смысле, а принимает различные значения в зависимости от того, какое юридическое явление хотят выразить. Причем такая неопределенность существует не только в повседневной жизни, где за словом «право» подчас вообще не стоит ничего юридического, но и в теории, которая также не избежала многоликости одной из ключевых своих категорий. Между тем еще древние мыслители советовали: «не умножайте сущности без надобности».
Однако несмотря на эту семантическую трудность, юристы с давних времен употребляли слово «право» в двух главных смыслах — объективном и субъективном. Правовая действительность рассматривалась как бы в двух разрезах: в одной плоскости разреза видели устанавливаемые государством общеобязательные нормы, а в другой — все, связанное с их реализацией, те конкретные возможности, полномочия, действия, которые люди могли предпринимать и фактически предпринимали на основе и в пределах этих норм.
Право как норма, закон, государственное установление и право как возможность или управомоченность субъектов вести себя известным образом в рамках этих установлений — вот суть разграничения права на объективное и субъективное. Право в объективном смысле — это законодательство данного периода в данной стране; право же в субъективном смысле — это те конкретные возможности, права, требования, притязания, законные интересы, а также обязанности, которые возникают на основе и в пределах этого законодательства на стороне участников юридических отношений.
Когда появилась лингвистическая потребность разграничить два разных явления посредством образования двух самостоятельных понятий, то можно было либо ввести новые термины, либо найти к уже имевшемуся оценочные прилагательные, способные отразить указанное различие. Произошло последнее. Слово «право» стало употребляться с определениями «объективное» и «субъективное». Возникли выражения: «объективное право» и «субъективное право», которые и призваны были обозначить и закрепить отделившиеся друг от друга реальности. К этой лексической конструкции толкали не только теория, логика познания права (метод расчленения, изучения по частям), но и практика применения правовых норм, накопленный опыт. 
Здесь следует заметить, что если термин «право» употреблялся без всяких оговорок, то под ним всегда подразумевалось право в объективном смысле, т. е. юридические нормы. Необходимость в уточнении как раз и возникает тогда, когда требуется обратить внимание и указать не на норму закона, а именно на право отдельного субъекта — субъективное право. Без такого уточнения, т. е. без определения «субъективное», право обычно мыслится как объективное (совокупность норм), если даже слово «объективное» при этом и отсутствует. В данном контексте важен момент противополагаемости. «От объективного права, — писал М. В. Вишняк, — теоретическая юриспруденция стала отличать субъективное право, которое определялось как совокупность правомочий и притязаний, принадлежащих личности на основе норм объективного права, как то, что признается в интересах индивида и снабжено возможностью правовой защиты».10
Разумеется, явление, обозначаемое как «субъективное право», можно было бы выразить и с помощью другой грамматической формы, например, право субъекта, право лица, право гражданина и т. д. (дополнение), или использовать прилагательные — личное право, индивидуальное право. Для широкой аудитории, массового читателя это было бы понятнее. В свое время предлагались и другие языковые символы. Р. Иеринг называл субъективное право конкретным, противополагая его абстрактной юридической норме.
В русской дореволюционной литературе было много образных, афористичных определений субъективного права — как «защищенного законом интереса», «размера личной мощи», «индивидуальной вольности», «объема дозволенной самодеятельности лица», «сферы влияния и власти человека в обществе», «открытой для гражданина возможности совершать известного рода поступки», «хотеть и действовать», «предъявлять требования к государству и согражданам»; как «меры свободы субъекта, осуществляемой в определенных границах» и т. д. Все эти дефиниции отражали различные грани и стороны одного сложного феномена. На этой почве шли споры и поиски наиболее общей (универсальной) формулы, которая бы устраивала всех. Считалось, что такая формула еще не найдена.
Р. Бабун писал: «Нечего и говорить, что названия “объективное” и “субъективное” являются неподходящими, их можно было бы заменить, например, терминами “общее” и “конкретное” право».11 Р. Иеринг, как уже отмечалось, называл объективное и субъективное право абстрактным и конкретным.12 В советской литературе не раз указывалось на термин «правомочие» как на синоним субъективного права. Однако правомочие и субъективное право не всегда совпадают; последнее может содержать не одно, а несколько правомочий. Иначе говоря, эти категории не тождественны, не сводимы друг к другу.
Предложения о словесных «рокировках» объяснялись стремлением избежать несколько нечеткого, имеющего философский оттенок, не всем понятного термина — «субъективное». Такое название наводило на мысль о каком-то необычном и загадочном праве, а не о том, которым обладают и пользуются все люди в повседневной жизни. В массовом обиходе, в широкой практике оно вызывало недоумение, отрицание, протест. Однако протест этот, как уже отмечалось, был протестом против слова, а не выражаемой им сущности. 
Правовая наука воспользовалась определениями «объективное» и «субъективное» не случайно и не для того только, чтобы разграничить два тесно соприкасающихся, но не совпадающих явления, а для того чтобы полнее отразить их общественно-юридическую природу, функциональную роль и социальное назначение. И если уж говорить о более или менее удачной и точной терминологии, то в научном отношении, теоретически, когда право в смысле правомочия конкретного лица сопоставляется с правом в объективном смысле (норма), предпочтительнее как раз термин «субъективное право», так как он более верно и адекватно выражает суть и специфические особенности обозначаемого явления. 
Любопытно, что даже Леон Дюги, последовательно отрицавший значение субъективных прав личности и подменявший их теорией «социальных функций», тем не менее писал, что выражения объективное право и право субъективное удобны, ясны и точны и поэтому пользование ими «вполне законно». Он сожалел, что французские правоведы не проводят здесь необходимого различия.13 Особенно это касается «законности» термина «субъективное право», правомерность которого чаще всего и берется под сомнение, с чем трудно согласиться. Во-первых, он оказывается на месте с чисто формальной точки зрения, а именно в силу того, что в правовой науке все носители (обладатели) предусмотренных законом прав и обязанностей называются «субъекты права». Отсюда принадлежащее им то или иное право — «субъективное». Уже в этом заключена известная целесообразность применения данного термина. Во-вторых, словами «личное право», «индивидуальное право» мы выражали бы по существу лишь момент принадлежности права субъекту, но не отражали бы гораздо более значимого, а именно философского, нюанса понятия. А он здесь, как уже говорилось, несомненно, присутствует.
Дело в том, что словосочетание «субъективное право» не только указывает на принадлежность права субъекту, но и отражает тот факт, что принадлежащее субъекту право (как мера его возможного поведения) зависит в известных пределах от его личного желания и усмотрения, особенно в смысле использования. Норма же права объективна, она не зависит от воли и желания отдельного лица, ею нельзя распоряжаться как чем-то личным, индивидуальным. Будучи общим, безличным, отвлеченным правилом, норма не принадлежит и не может принадлежать кому-либо.
Как известно, в философии под объективностью и субъективностью понимается соответственно независимость или зависимость данного явления в данное время от человека.14 С этой точки зрения, рассматриваемый нами вопрос содержит в себе и определенный философский смысл, специфическим образом преломляемый в юридической материи. В правовой науке таких примеров много. Характерной чертой субъективного права является именно его зависимость от воли индивида. «Использовать или не использовать свое право — дело самого субъекта».15 Разумеется, это не распространяется на недееспособных лиц, например детей, которые, не обладая свободной волей, не в состоянии распоряжаться теми или иными субъективными правами, хотя они могут им принадлежать. За них, как известно, выступают их законные представители — родители, опекуны и т. д.
Субъективное право — это не только принадлежащее субъекту, но и зависящее от него, а объективное право — это не только не принадлежащее субъекту, но и не зависящее от него. Субъективное право субъективно в том смысле, что, во-первых, связано с субъектом и, во-вторых, зависит от его воли и сознания; объективное право объективно в том смысле, что, во-первых, не приурочено к конкретному субъекту и, во-вторых, не связано с его волеизъявлением и личным усмотрением. Именно эти свойства данных явлений (зависимость — независимость, принадлежность — непринадлежность, связанность — несвязанность с субъектом) отражают слова «объективное» и «субъективное». Эти определения показывают разную степень самостоятельности обозначаемых объектов по отношению к субъекту. Когда человек говорит: «Я имею права», — то это не означает, что он имеет норму права; это означает, что он может (вправе) действовать известным образом в рамках какой-либо нормы, иными словами, в рамках стоящего над ним и не зависящего от него закона.
В нашей литературе не раз предлагалось объединить два понятия права, точнее — включить систему субъективных прав граждан, наряду с правовыми отношениями и правовыми взглядами, в содержание объективного права, или просто права (С. Ф. Кечекьян, Я. Ф. Миколенко, А. А. Пионтковский, позже Л. С. Явич и др.). Речь идет о так называемой широкой трактовке права. И сейчас многие юристы понимают под объективным правом не только нормы. Стремления объединить два понятия усилились с признанием отечественной юридической наукой теории естественного права.
Однако и такая позиция не мешает видеть в праве два среза, два ответвления — исходящие от государства обязательные предписания и юридические возможности отдельных лиц. Не случайно в ходе ведущейся уже много лет дискуссии по поводу сущности и определения права слияния двух его разновидностей все же не произошло — одно понятие не поглотило другое. «Объективное право» и «субъективное право» остаются пока что самостоятельными категориями, отражающими разные стороны правовой действительности. Да и трудно объединить то, что объективно не поддается объединению. При этом никто из оппонентов не отрицает тесной взаимосвязи между указанными образованиями, особенно в процессе реализации. И тем не менее «не могут быть оправданы попытки объединить объективное и субъективное право единым понятием права, поскольку данные явления лежат в разных плоскостях правовой реальности».16 Для обозначения этой «удвоенной» реальности есть более широкие категории — «правовая система», «правовая надстройка», «механизм правового регулирования».
Сегодня «параллельное» существование естественного и позитивного права (иначе говоря, субъективного и объективного) мало у кого вызывает сомнения — данные понятия на протяжении тысячелетий различались в мировом политико-правовом опыте. Именно поэтому нельзя естественное право вводить в общее определение права, ибо этим будет отождествлено право в объективном и субъективном смысле и тем самым подорвана основная идея естественной доктрины. Ведь суть названного учения как раз в том и состоит, чтобы не смешивать два разных феномена — законы государства и «прирожденные» права личности.
Признание и законодательное закрепление естественных прав человека придает делению права на объективное и субъективное новое звучание и значение, тем более что речь, собственно, идет об одной и той же проблеме, только в разных ее аспектах, органично дополняющих друг друга. Недопустимо и вредно как отождествление, так и противопоставление естественного и позитивного права.
И. А. Ильин писал: «Основная задача положительного права состоит в том, чтобы принять в себя содержание естественного права, развернуть его в виде ряда правил внешнего поведения, приспособленных к условиям данной жизни и к потребностям данного времени, придать этим правилам смысловую форму и словесное закрепление и, далее, проникнуть в сознание и к воле людей, в качестве авторитетного связующего веления ... Положительное право есть целесообразная форма поддержания естественного права».17 Поэтому вопрос о том, сохраняет ли сегодня свое значение традиционное учение о делении права на объективное и субъективное (иначе говоря — на право в объективном и субъективном смысле), или оно исчерпало себя в свете современных реалий, может иметь только положительный ответ: конечно, сохраняет. Важно лишь освободить его от прежней догматики, идеологических наслоений. В частности, неприемлемо в нем положение, согласно которому субъективное право всегда и во всех случаях вытекает из объективного права и полностью им определяется. Это не так, особенно когда речь идет о естественных правах человека, источник которых — не закон. Но следует иметь в виду, что, хотя естественные права и не зависят от государства, они не направлены против него, а существуют и реализуются при поддержке и содействии государства. Вместе с тем эти права служат своеобразным ограничителем для самой власти.
В настоящее время в основном уже преодолена концепция откроированных (дарованных, пожалованных) прав, как и концепция приоритета государства над личностью. Подобный патерналистский подход был весьма распространен в прошлом. Не государство создает и предоставляет личности права, а она сама их имеет от рождения, и обязанность государства — признавать, уважать и защищать эти права.
Однако признание теории естественного права не колеблет в целом указанного учения, ибо во всех современных цивилизованных обществах, где господствуют идеи естественно-правовой доктрины, деление права на объективное и субъективное тем не менее сохраняется. Ведь даже и «прирожденные» права без закрепления и гарантирования их позитивным законодательством соответствующих государств могут оказаться голыми констатациями. Рабы, например, как и другие люди, обладали «естественными и неотчуждаемыми» правами, но их права не только никем не признавались, но всячески попирались, а сами рабы рассматривались в качестве «говорящих орудий» и были абсолютно бесправными; сказанное в значительной мере относится и к значительной части граждан феодально-крепостнического общества. Так что зависимость между субъективным правом и объективным правом прямая и это имеет непосредственное отношение к личности. В настоящее время идет процесс сближения естественного и позитивного права, но именно сближения, а не отождествления. Усиливается, углубляется их взаимодействие.
Итак, под правом в объективном смысле понимается система юридических норм, выраженных (объективированных) в соответствующих нормативных актах (законах, указах, кодексах, конституциях) и не зависящих от каждого отдельного индивида; а под правом в субъективном смысле — система наличных прав и свобод субъектов, их конкретные правомочия, вытекающие из указанных выше актов или принадлежащие им от рождения и зависящие в известных пределах от их воли и сознания, особенно в процессе использования.
В этой связи представляется искусственным еще встречающееся в литературе деление принадлежащих гражданам прав (с точки зрения их юридической природы) на субъективные и какие-то иные, несубъективные, права «второго сорта», которые обычно называют «элементы правоспособности». В частности, довод о том, что основные конституционные права не являются субъективными, так как якобы находятся вне правоотношений, несостоятелен. Указанные права, как это теперь доказано, также существуют в рамках правоотношений, только особых, общерегулятивных, возникающих непосредственно из закона, из норм конституции и носящих первичный, базовый характер, тем более что Конституция РФ имеет сейчас прямое действие.
Субъективные права — собирательное понятие, которое охватывает все виды прав личности: права человека и гражданина, конституционные и отраслевые, основные и текущие, социально-экономические, культурные и личные, естественные и «благоприобретенные», находящиеся в общих и конкретных правоотношениях, индивидуальные и коллективные. Их роднит то, что все они принадлежат субъектам действующего в стране позитивного (объективного) права, зависят от их воли и сознания (особенно в смысле использования); предоставляют субъектам определенные юридические возможности, гарантируемые государством. Конституции всех стран мира, международные акты о правах человека именуют их именно правами и свободами, а не «элементами правоспособности».
Следует заметить, что под правом в субъективном смысле «может подразумеваться в качестве коррелята также и любая юридическая обязанность, хотя терминологически идея обязанности не покрывается представлением о праве в субъективном смысле».18 В данном контексте И. А. Ильин подчеркивал, что полномочием здесь будет называться всякое разрешение, содержащееся в норме, а обязанностью — долженствование, которое может быть выражено словесно в самом тексте нормы или выводиться из нее логическим путем. Из приведенного замечания следует, что право в субъективном смысле охватывает не только систему прав (дозволений, полномочий, притязаний), вытекающих из норм объективного права, но также и систему юридических обязанностей, т. е. совокупность конкретных долженствований, необходимостей, императивов, предусмотренных законами государства. Все это составляет единое целое.
Субстанцией субъективного права является юридически обеспеченная возможность. Содержание данной возможности богато, многозначно и разносторонне. Оно включает в себя следующие структурные элементы: 1) возможность положительного поведения самого управомоченного, т. е. право на собственные действия; 2) возможность требовать соответствующего поведения от правообязанного лица, т. е. право на чужие действия; 3) возможность прибегнуть к мерам государственного принуждения в случае неисполнения противостоящей стороной своей обязанности (притязание); 4) возможность пользоваться на основе данного права определенным социальным благом. Иными словами, субъективное право в зависимости от стадии его реализации может выступать как право-поведение, право-требование, право-притязание и право-пользование.
По поводу последнего элемента (пользование) нередко высказывается сомнение — следует ли его выделять. Думается, следует, ибо он, будучи материальным, как бы скрепляет три формальных элемента и придает субъективному праву социальное звучание и значение. Кстати, на это обращалось внимание еще в русской дореволюционной литературе. Так, Д. Д. Гримм, не соглашаясь со своими оппонентами в том, что «момент пользования составляет лишь цель субъективного права», писал: «Возможность пользования данным объектом образует не цель, а именно один из элементов содержания субъективного права. Потому-то и стремятся к установлению таких правоотношений, в которых субъективное право дает возможность пользоваться тем или иным благом».19 Типичный пример — право собственности.
Н. М. Коркунов также считал, что «содержание правомочия составляет пользование определенным объектом. Но пользование может быть весьма различным по объему. Пользование есть не только основной, но, так сказать, и естественный элемент субъективного права, обусловленный самой природой наших потребностей. <...> С внутренней, материальной, стороны субъективное право выступает как возможность осуществления своего интереса, а так как осуществление интереса всегда предполагает пользование для этого какими-нибудь силами, то содержание правомочия составляет вообще пользование».20
В советской литературе этот признак впервые в 1962 г. четко выделил и оценил М. С. Строгович, назвав его ведущим и определяющим в данном понятии (позже указанный аспект развивали и другие исследователи). Правда, как верно заметил С. С. Алексеев в рецензии на первый том избранных трудов ученого, последний (М. С. Строгович) неоправданно противопоставил пользование характеристике субъективного права в качестве меры возможного поведения, хотя для этого не было и нет никаких оснований (одно не исключает другого). С. С. Алексеев подчеркнул, что как бы то ни было, новому подходу к понятию не уделялось должного внимания в науке и что к этому вопросу следовало бы вернуться, увязав содержание субъективных прав с нынешней системой социальных благ.21
Некоторыми учеными было высказано мнение относительно необходимости пересмотра определения субъективного права как меры возможного поведения, и в частности в контексте принципа «не запрещенное законом дозволено» (В. Г. Сакуренко, В. В. Лазарев и др.) — не обязательно, мол, перечислять разные общие возможности, если теперь можно все, что не подпадает под запрет.
Но дело в том, что сфера дозволенного в правовой системе и в обществе в целом не исчерпывается субъективными правами, она гораздо шире. Например, многие юридические возможности опосредуются законными интересами, праводееспособностью, другими правовыми категориями. «Все, на что лицо имеет право, дозволено, но не на все дозволенное оно имеет право».22 Поэтому формула «не запрещенное законом дозволено» нисколько не умаляет и не отменяет института как естественных, так и «благоприобретаемых» прав (при вступлении в конкретные правоотношения). Иначе говоря, наши представления о субъективном праве как мере возможного поведения не устарели.
Субъективное право всегда и неизбежно предполагает не только гарантию со стороны государства, но и соответствующую обязанность других лиц. Если нет такой обязанности, перед нами простое дозволение, а не субъективное право. Дозволение может стать правом только тогда, когда будет запрещено все мешающее этой дозволенности. Но дозволить одному — не значит обязать другого. Иначе всех без особой нужды можно связать обязанностями. К тому же сфера, охватываемая субъективными правами, существенно дополняется и усиливается законными интересами, которые также находятся под охраной и защитой государства.
При этом не следует забывать, что когда говорят о субъективных правах и обязанностях, то имеются в виду соответственно юридически возможные и должные действия субъектов, а вовсе не реальные. Когда же подобные действия начинают фактически осуществляться, то речь идет уже о другом явлении, а именно — о реализации прав и обязанностей. Правда, последние иногда могут находиться в состоянии их постоянной или достаточно длительной реализации (например, право на труд и его вознаграждение, пока человек трудится; социальное обеспечение, образование; обязанность соблюдать законы, правопорядок, платить налоги и т. д.). В этих случаях процесс реализации прав и обязанностей является как бы естественным способом их существования, формой бытия, ибо правомочия и долженствования непрерывно и без всяких помех используются. Здесь мы имеем соотношение возможности и действительности, которые практически сливаются, но которые тем не менее необходимо различать.
Что касается объективной исполнимости дозволяемых и предписываемых действий, то ясно, что физически не осуществимые возможности и долженствования нет смысла закреплять в законе. В противном случае юридическая норма окажется просто «пустышкой»; она обязательно должна находиться в пределах реальной возможности ее исполнения. Древняя истина гласит: право не защищает ничего невозможного.
С несколько иных позиций подвергли критике учение о субъективном праве молодые ученые на конференции, специально посвященной данной проблеме. Вывод категоричен: «сложившееся в науке определение субъективного права нас удовлетворить не может, ибо оно представляет собой не меру возможного поведения управомоченного, а определенную законом возможность удовлетворения субъективного интереса».23 Но разве одно исключает другое?
«Метафизическая интерпретация субъективного права содержит в себе явно антидемократическую (??) тенденцию». Даже так! Главный аргумент — «вместо установления правомерного контроля народа над объективным правом (??) народ оказывается вправе делать лишь то, что допускается возвысившимся над ним государством и его устремлением».24 Но ведь в демократическом обществе объективное право создается и «контролируется» не кем иным, как народом, — через своих представителей, выборные законодательные учреждения, другие политико-юридические институты, включая само государство, разумеется, правовое, справедливое. Если же имеется в виду сугубо тоталитарная система, тогда совсем другое дело, это — исключение, а не общая закономерность. Однако оговорки нет.
Подобный юношеский максимализм можно оправдать разве лишь тем, что все это говорилось в разгар всеобщего ниспровергательства, самобичевания, обличительства, развенчания «старых ценностей», т. е. в период «перестройки», когда тотальный политико-правовой и социальный нигилизм был в «моде». Отсюда — увлечение, авангардизм. На «новом витке» (через 50 лет) как бы повторилось то, о чем говорилось в начале статьи, — попытки отвергнуть, заменить, подправить «многострадальное» понятие, его определение. Надо сказать, что молодые ученые в своих выступлениях высказали немало оригинальных и интересных идей, нашли слабые места в одной из древнейших теорий. И поиски новых решений можно только приветствовать, но, как нам представляется, они не обязательно должны быть связаны с отрицанием того, что уже надежно проверено и подтверждено длительным практическим опытом — отечественным и зарубежным.
Между тем общая направленность высказываний молодых ученых создает впечатление, что должно существовать какое-то четко не определенное, аморфное субъективное право, лишенное таких черт, как мера, вид, объем, границы, и других «мелочей», т. е. некой нелимитированной и беспредельной возможности. С этим утверждением трудно согласиться, ибо «субъективное право есть власть, не только обеспеченная, но и ограниченная».25 За отведенные пределы субъект не может выходить, так как рискует задеть чужие интересы, также обеспеченные законом. Лишь в рамках предоставленного или приобретенного права он может поступать как угодно. Субъективное право — это мера допускаемого, законодательно фиксируемого, а не произвольного поведения.
Субъективное право остается известной мерой поведения даже и в том случае, если оно не есть прямое установление государственной власти, а является естественным, прирожденным. Внешние его рамки, пределы вполне уловимы, так как они обусловлены прежде всего правами других лиц. Так что мера определенного поведения — коренное свойство субъективного права в любой его интерпретации. Иными словами, учение о субъективном праве распространяется и на естественные права.
Не осталась вне критики и традиционная структура субъективного права. «Странные вещи происходят в современном учении о субъективном праве. Считается, что субъективное право имеет, как минимум, три обличья: право-поведение, право-требование и право-притязание. Выделив виды субъективного права и назвав их правомочиями, ученые включили их в структуру субъективного права. Вот это и есть алогизм. Яблоко имеет множество сортов, но обилие сортов не образует структуру каждого (??) яблока».26 К сожалению, в данном суждении несколько логических ошибок (оставим в стороне некорректное выражение «обличья»).
Известно, что общее понятие субъективного права — это научная абстракция. В действительности такого права ни у кого реально нет, равно как человек держит в руках не яблоко вообще, а всегда конкретное яблоко, яблоко определенного сорта. Граждане обладают различными правами («сортами»), и общее понятие субъективного права, отвлекаясь от частностей, синтезирует в себе лишь наиболее типические их черты. В его структуре «выделены» не виды прав, а опять-таки наиболее характерные возможности (правомочия), входящие в те или иные права. «Обилие сортов» образует не структуру «каждого» (??) яблока, а яблока вообще как собирательного понятия.
«Назвав права правомочиями...». Неточно. Правомочия — дробные части субъективного права: у разных прав их больше или меньше, как и индивидуальных признаков у яблок. Например, у права собственности — три, у некоторых социальных и политических прав — пять–семь. Они неодинаковы по своему характеру, содержанию, значению («по вкусу»). Разумеется, субъективное право может состоять и из одного правомочия — тогда они совпадают. Общее понятие субъективного права отразило в своей структуре лишь четыре из них как наиболее принципиальные и распространенные: право-поведение, право-требование, право-притязание и право-пользование.
Как видим, ничего «странного» здесь не происходит, кроме процессов синтезирования и абстрагирования. Недоумение молодого автора, возможно, объясняется тем, что в его рассуждения вкралась одна неверная исходная посылка: «Здравый смысл подсказывает: всякое определение должно вбирать в себя все (??) проявления того предмета, который оно раскрывает».27 Но здравый смысл в науке нередко подводит, и всякое определение «вбирает в себя» не все, а лишь наиболее существенные признаки отражаемого явления. Все «проявления предмета» можно раскрыть только путем подробного его описания, анализа. В этом условность и относительность всякой дефиниции. Как говорили древние философы, определить — значит ограничить.
При этом субъективное право обладает свойством «распоряжаемости» (С. В. Курылев), его структура подвижна, изменчива, разложима во времени и по лицам. «Одно и то же субъективное право может одинаково принадлежать нескольким, многим или всем членам общежития; оно может быть разверстано на несколько равных или неравных частей, может, наконец, быть расщеплено по видам своего проявления (например, принадлежать всем, ведуют им некоторые, а пользуются многие...)... Точно так же и обязанность может лежать на определенном лице, группе лиц или на всех членах общества».28
Не меньше споров ведется сегодня и вокруг объективного права («узкое» и «широкое» понимание, соотношение права и закона, «правовые» и «неправовые» законы, степень воплощения в них демократических ценностей, источники и формы выражения права, критерии эффективности; характер воли, «возводимой» в закон; взаимосвязь с политикой, моралью, обычаями и т. д.).
Как бы то ни было, понятия права в объективном и субъективном смысле совершенно необходимы в юридической науке и практике, они призваны выполнять важные операционные, аналитические, познавательные, прикладные и социально-регулятивные функции. Перед нами — базовые, основополагающие категории правоведения.
Объективное право не может быть реализовано иначе как через субъективное право, а последнее не может последовательно осуществляться, использоваться без опоры на позитивное. В этом — диалектика их взаимосвязи, невозможность существования друг без друга, вне взаимной корреляции, ибо это органическое единство двух подсистем. Сложный процесс правоосмысления и правопонимания, который происходит сегодня в отечественной юридической науке (применительно к новым российским реалиям), предполагает выяснение и обоснование понятий права как в объективном, так и в субъективном смысле. Противопоставление данных феноменов было бы крупной ошибкой. Продуктивное функционирование монолитной правовой системы, всех ее составных частей, компонентов возможно лишь при тесном и оптимальном взаимодействии объективного и субъективного права, их постоянном совершенствовании, развитии, и в то же время — с учетом специфики указанных образований. При отсутствии любого из двух слагаемых никакое правовое регулирование общественных отношений практически неосуществимо.
* Заслуженный деятель науки Российской Федерации, доктор юридических наук, профессор Саратовской государственной академии права.
1 Черданцев А. Ф. Логико-языковые феномены в праве, юридической науке и практике. Екатеринбург, 1993. С. 172. — См. также: Губаева Т. В. Словесность в юриспруденции. Казань, 1995; Власенко Н. А. Язык права. Иркутск, 1997; Язык закона / Под ред. А. С. Пиголкина. М., 1990.
2 Шеломов Б. А. «Птичий язык» трудового права (фундаментальное исследование). — Рец. на кн.: С. Ю. Головина. Понятийный аппарат трудового права // Государство и право. 1999. № 3. С. 115.
3 Шершеневич Г. Ф. Общая теория права. М., 1912. С. 600.
4 О состоянии юридических наук // Вопросы философии. 1953. № 1. С. 105.
5 Кечекьян С. Ф. Правоотношения в социалистическом обществе. М., 1959. С. 48.
6 Пионтковский А. А. К вопросу о взаимоотношении объективного и субъективного права // Советское государство и право. 1958. № 5. С. 47.
7 Советское государство и право. 1955. № 3. С. 11.
8 Правоведение. 1961. № 1, 4; 1970. № 6; 1971. № 1, 2; 1972. № 2, 3; 1973. № 1; 1985, № 3. — См. также: Советское государство и право. 1969. № 6.
9 Витрук Н. В. К вопросу об объективном и субъективном праве и о понятиях «объективное право» и  «субъективное право» // Вопросы Советского государства и права. Томск, 1966. С. 3–10; Алексеев С. С. Объективное в праве // Правоведение. 1971. № 1.
10 Вишняк М. В. Личность в праве. Пг., 1917. С. 28.
11 Бабун Р. Общее учение о праве и государстве. Киев, 1925. С. 115.
12 Иеринг Р. Борьба за право. М., 1991. С. 47 и др.
13 Дюги Л. Конституционное право. Общая теория права. М., 1908. С. 1.
14 Зуев И. Объективное и субъективное в познании и практической деятельности. М., 1989. С. 6–7.
15 Кудрявцев В. Н. Право и поведение. М., 1978. С. 41.
16 Бутнер В. В. Понятие субъективного права // Философские проблемы субъективного права: Тезисы докладов. Ярославль, 1990. С. 9.
17 Ильин И. А. О сущности правосознания. М., 1993. С. 58.
18 Ильин И. А. О сущности правосознания. С. 33.
19 Гримм Д. Д. Лекции по догме римского права. СПб., 1910. С. 115.
20 Коркунов Н. М. Лекции по общей теории права. СПб., 1910. С. 151–152.
21 Советское государство и право. 1992. № 4. С. 151.
22 Коркунов Н. М. Лекции по общей теории права. С. 149.
23 Мотовиловкер Е. Я. К определению субъективного права // Субъективное право: проблемы осуществления и защиты: Тезисы докладов. Дальневосточный госуниверситет. Центр молодежной инициативы. Владивосток, 1989. С. 61.
24 Грязин И. Н. Диалектический и метафизический подходы к категории субъективного права // Там же. С. 25.
25 Шершеневич Г. Ф. Общая теория права. С. 610.
26 Мотовиловкер Е. Я. К определению субъективного права. С. 59–60.
27 Там же.
28 Вишняк М. В. Личность в праве. С. 39.

Источник: http://www.law.edu.ru/article/article.asp?articleID=158503